Глен Чарльз Кук 
Суровые времена

Черный Отряд – 7

Глен Кук
Суровые времена

Триш и Ким, вам, моим дорогим давним друзьям, посвящаю

Равнину метет неутихающий ветер. Метет, шурша по серым камням мостовых, простертых от горизонта к горизонту. Поет хором призраков вкруг беспорядочно вздымающихся к небу черных столпов. Играет принесенными издалека листьями, взвихряет пыль. Рвет волосы иссохшего мертвеца, лежащего здесь уж целое поколение. Проказливо бросает листья в разинутый в беззвучном крике рот трупа – и снова уносит их прочь. Ветер несет дыханье зимы… 
Молния прыгает с одного черного столпа к другому, точно ребенок, несущийся за товарищем по игре, дабы запятнать того. И тогда равнина на миг обретает призрачный цвет… 
Столпы сии можно принять за останки во прах поверженного города. Но – нет. Слишком мало их, и слишком беспорядочно расставлены они по равнине. И ни единый не рухнул еще, хоть многие жестоко источены клыками голодных ветров… 

1

…обрывки…
…лишь потемневшие обрывки, крошащиеся в пальцах.
Побуревшие уголки страниц с полудюжиною начертанных неверной рукой слов, контекст коих более неизвестен…
Все, что осталось от двух томов Анналов. Тысяча часов труда. Четыре года истории. Все это пропало навсегда.
Или – как?
Я не хочу возвращаться вспять. Не желаю вызывать к жизни тот ужас. Не хочу пробуждать ту боль. Боль та слишком сильна, чтобы вынести ее теперь. Все равно – нет способа снова пересилить тот ужас во всей его полноте. Сердце и разум, переправившись невредимыми на дальний берег, просто отказываются рисовать на карте безумие своего маршрута.
К тому ж и времени нет. Война.
Дядюшке Дою что‑то требуется. И хорошо – самое время остановиться. Чернила от слез расплываются.
Хочет напоить меня каким‑то странным зельем нюень бао.
Обрывки…
…повсюду вокруг – обрывки моей работы, жизни моей, и любви, и боли, разметанные суровым временем…
Тьма. И лишь черепки времени во тьме…

2

Добро пожаловать в город мертвых! Не смущайся, что эти типы пялятся. Нечасто призракам доводится видеть чужих, да еще и дружественно настроенных. Да, это тебе верно кажется. Они действительно голодны. Когда сидишь в осаде, такое случается.
Ты уж постарайся не очень смахивать на жареного барашка.
Думаешь, шучу? Держись подальше от наров.
Добро пожаловать в Деджагор, как таглиосцы зовут эту дыру. Вон те тщедушные и смугловатые, у которых Черный Отряд отобрал этот город, называют его Штормгардом. Для коренных жителей он всегда был Джайкуром – даже в те времена, когда это считалось за преступление. А как его зовут нюень бао – никто, кроме них, не знает. Да и какая разница? Все равно они неразговорчивы и в расчет не принимаются.
Вон один из них. Вон тот – жилистый, скуластый. Здесь все более‑менее смуглы, но не они. Они – мертвенно‑сероватые. Глаза их – словно отполированный уголь, что никогда не знал огня. Словом, нюень бао ни с кем не спутаешь.
Шум?
Похоже, Могаба, нар, со своим первым легионом снова режут людей Страны Теней. Они почти каждую ночь пробираются сюда.
Наверное, нашли таких, что прятались с того дня, как Отряд взял город.
А как насчет запаха? Пока эти, из Страны Теней, не начали хоронить покойных, было еще хуже.
Длинные насыпи лучами расходятся от города – в них трупы, сложенные как бы в поленницу. Порой их не глубоко закапывают, и тогда от души надеешься, что ветер повернет в их сторону.
Они, сам видишь, оптимисты – вон сколько траншей впрок накопали.
Хуже всего – это слоны. Пока такая громада сгниет… Пробовали жечь, но толку с этого… Только канюков дразнить. Так что они, когда могут, тоже отволакивают туши в эти насыпи.
Который? Вон тот уродец в безобразной шляпе? Это Одноглазый. Тебя на его счет наверняка предупреждали.
Почему «Одноглазый»? Повязку на глазу видишь? Яснее некуда.
Другой коротышка – это Гоблин. Насчет него тебя тоже наверняка предупреждали. Нет? Ну так держись от них подальше. Особенно если они спорят. А уж если при этом и пьют… Конечно, они в своей волшбе звезд с неба не хватают, но уж на тебя‑то их сноровки хватит за глаза.
Как бы они ни были жалки, это из‑за них главным образом тенеземцы сюда не слишком‑то суются, а грабят окрестные деревни, оставив помойные роскошества этого города таглиосским войскам да Черному Отряду.
Нет, вот теперь гляди в оба. Гоблин – тот, что светлее. И похож на жабу. А Одноглазый – который в шляпе и с повязкой через лоб.
Те ребята в мундирах, что в незапамятные времена были белыми, – таглиосские солдаты. Теперь каждый из них ежедневно задается вопросом: чего ради ему, дурню треклятому, взбрело в голову записываться в эти легионы?
А те, с унылыми лицами, в разноцветных простынях, местные, – джайкури.
Вот что забавно: когда Отряд с легионами, налетев с севера, малость удивил Грозотень, они приветствовали пришельцев. Освободителями величали. Улицы усыпали лепестками роз и любимыми дочерьми.
А теперь они не режут своих освободителей из‑за угла только потому, что альтернатива – еще хуже. Сейчас они хотя бы живы настолько, чтоб чувствовать, что в брюхе пусто, а разум – жестоко обманулся.
Тенекрут отнюдь не славится мягкостью в обращении и любовью к детям…
Детишки вокруг? Те пострелята, что почти счастливы и упитанны? Нюень бао. Все – нюень бао.
Джайкури почти перестали рожать детей, когда явились Хозяева Теней. А большая часть немногих родившихся просто не дожила до сегодняшнего дня. Горстку же уцелевших берегут пуще любого сокровища. Они тебе голышом по улицам гонять не будут.
Кто такие нюень бао? Никогда не слыхал?
Хороший вопрос. Попробуй ответь…
Нюень бао не говорят с чужими иначе, как через глашатая, но слух о них таков, что это – паломники, возвращавшиеся из какого‑то хаджа, что бывает у них раз в поколение, и задержанные здесь обстоятельствами. Таглиосские солдаты говорят, что они – с болотистых пустошей дельты реки к западу от Таглиоса. В общем, примитивное, мизернейшее меньшинство, ненавидимое большинством приверженцев основных божеств – Гунни, Ведны и Шадара.
В паломничестве принимал участие весь народ нюень бао. Так вот они всем народом и застряли здесь, в Деджагоре.
Научиться бы им время выбирать… Или хоть отточить мастерство умиротворения своих богов.
У Черного Отряда с нюень бао уговор. Гоблин с полчаса пообщался с их Глашатаем и все уладил. Нюень бао не задевают Черный Отряд и таглиосцев, которым Отряд покровительствует. Мы, в свою очередь, не трогаем нюень бао.
Так и живем.
Дай ты пинка этой вороне. Совсем обнаглели, проклятые. Думают, управы на них нет… Эй! Попал! Хватай скорей! На вкус они мерзки, но – все лучше, чем ничего…
Ч‑черт, улетела. Что ж, бывает. Идем к цитадели. Оттуда лучше всего любоваться окрестностями.

3

Эти парни?
Это – Отряд. Никогда б не подумал, а? Белые там, внизу? Тот, с дикой шевелюрой, Бадья. С ним – Масло и Ведьмак. Они в Отряде дольше всех, кроме Одноглазого да Гоблина. Эта парочка несколько поколений числится в Старой Команде. Одноглазый, должно быть, уж третью сотню лет разменивает.
А вон древний чахоточник – Сопатый. Ни на что особо не пригоден. Как только выжил в той кутерьме несусветной, никто не знает. Говорят, наравне с лучшими головы крушил.
Еще двое черных – Ишак с Лошаком. Может быть, и настоящие имена у них имеются. Однако их так долго звали по кличкам, что даже сами они эти имена не сразу вспомнят.
Ты, главное, Гоблина с Одноглазым запомни. И против себя их не настрой, смотри. Они сдержанностью не отличаются.
Эта улица называется «Блистающая Каплями Росы». Никто не знает отчего. Пока выговоришь… А если еще по‑джайкурийски, вовсе челюсть свихнешь. Как раз по ней Отряд прорвался к башне. Может, еще переименуют в «Омытую Кровавым Потоком».
Да, этой улицей Отряд пронесся сквозь ночь, уничтожая все на своем пути, и ворвался в башню прежде, чем кто‑либо сообразил, что происходит. С помощью Меняющего Облик поднялись они на самый верх башни и дождались, пока он не прикончит Грозотень, а после взяли и его самого.
У Отряда издавна имелся зуб на него. Еще с предыдущего поколения. Тогда он, помогая Душелову сломить сопротивление города, убил Тамтама, брата Одноглазого. Отряд служил тогда синдику Берилла. С тех дней оставались лишь Ворчун, Одноглазый с Гоблином, Масло и Ведьмак. А теперь и Ворчун – в тех самых насыпях. Равнину удобряет. Теперь наш Старик – Могаба, как сам он полагает.
Создавшие Отряд пришли и ушли, однако сам Отряд – вечен.
Те черные здоровые мужики, что караулят ворота, – это нары. Потомки служивших Отряду несколько столетий назад. Жутковаты, верно? Могаба с целою толпой своих дружков присоединился к походу Отряда в Джии‑Зле. Старая Команда их недолюбливает.
Было их куда больше, чем теперь, однако порядком убыло и продолжает убывать. Твердолобы они. Отряд боготворят. Только их Отряд – вовсе не таков, как Отряд Старой Команды.
В каждом наре – более шести футов росту. Для похода в Хатовар Могаба отобрал самых сильных и умелых воинов. Все они ловки, как кошки, сильны, как гориллы, и владеют оружием так, словно родились с ним.
А прочие? Которые зовутся Старой Командой? Да. Верно. Отряд – больше чем ремесло. Будь он только ради денег, продавай мы свой меч всякому, кто готов платить, не бывать бы Черному Отряду в этих краях. Работы и на севере было полно. В мире всегда хватает властителей, желающих прижать к ногтю подданных либо соседей.
Отряд – это семья для тех, кто к ней принадлежит. Отряд – это дом. Отряд – народ изгнанных, одиноких, вызвавших на бой целый мир.
Сейчас Отряд пытается замкнуть кольцо своей жизни. Мы – в поисках места своего рождения, былинного Хатовара. Но, похоже, весь мир сговорился, что Хатовар должен остаться неприкосновенным, точно дева, укрытая вуалью тени.
Нюень бао? Они – просто здесь присутствуют. Полагают, что смогут и дальше держать нейтралитет. Ничего. Тенекрут придет, он им растолкует. В этом мире никто не может оставаться в стороне. Да и тебе лучше бы поскорей сделать выбор.
Малость не в форме? Ничего, образуется. Побегаешь недельки три взад‑вперед – то отряд Тенекрута прорвется, то Могаба упреждающий рейд затеет – закалишься не хуже меча нюень бао.
Думаешь, сидеть в осаде – это с боку на бок поворачиваться да поглядывать, не идет ли тот тип, снаружи?
Пойми, тот, снаружи – слюнявый безумец.
Нет, не просто чокнутый. Он – волшебник. Могучий, хотя последнее время не часто показывается на люди. Старик, перед тем как сгинуть в той заварухе, после которой нас всех заперли здесь, здорово ему врезал. С тех пор старый черт не в себе.
Пришли. Выше уже некуда. Вот, внизу, весь этот вонючий городишко, словно песочный ящик, какие так любила Госпожа…
А‑а, ну да. Этот слух и сюда дополз. Кое с кем из пленных тенеземцев. Может, и была какая‑нибудь Кина там, на севере. Или еще что‑нибудь. Но Госпожа там быть не могла. Она погибла вон на том самом месте. Пять десятков человек видели, как. И половина из них полегли, пытаясь спасти ее…
Да как у тебя язык поворачивается?.. Что значит: «Как я могу быть уверен»? Сколько ж тебе еще свидетелей представить? Мертва она. И Старик мертв. Все, кто успел пройти в город прежде, чем Могаба запер ворота, мертвы.
Уйма народу полегла… Остались лишь те, кто сейчас здесь. Меж двух безумцев. И еще вопрос, кто безумней – Могаба или Тенекрут.
Ну, нагляделся? Вот так Деджагор держит осаду Хозяев Теней. Не очень впечатляющее зрелище, верно? Однако, каждый из тех выжженных участков – память о жестокой схватке. Вот как ведем мы дела с тенеземцами.
Пожары в Деджагоре начинаются просто.
Да в аду и должно быть жарко, верно говорю?

4

…кто я такой, на тот невероятный случай, если записи мои уцелеют. Я – Мурген, знаменосец Черного Отряда, хотя, к стыду моему, знамя потеряно в битве. Веду Анналы неофициально, потому что Ворчун мертв, Одноглазый не желает, а из прочих вряд ли кто грамотен. Я был учеником Костоправа и стану продолжать Анналы, пусть даже без официальных санкций.
Я ваш проводник – на несколько месяцев, а может, недель или же дней; смотря сколько понадобится тенеземцам, дабы привести наше присутствие здесь к неизбежному его завершению.
Никто из запертых в этих стенах не выберется отсюда. Слишком много врагов, слишком мало нас. И единственное наше преимущество – в том, что наш командующий так же безумен, как и их. Что делает наше положение несколько неопределенным. Хотя не прибавляет оснований надеяться.
Могаба не сдается столь долго лишь оттого, что сам он, лично, вполне способен, вися на одной руке, другою швырять во врага камнями.
Судя по всему, листы эти будут развеяны темным ветром, и ничей взгляд более не коснется их. А может, именно они пойдут на растопку, когда Тенекрут запалит костер под последним, убитым им после взятия Деджагора.
Ну а на случай, ежели кто‑нибудь найдет мои записи, – вот Книга Мургена, последняя из Анналов Черного Отряда.
Долгая нить моего повествования начинает раскручиваться.

Умру я, в безвестности и страхе, в стране, где, даже сосредоточившись всею душой, не могу понять и десятой доли – настолько стара  она.
Время спрессовано здесь плотно, и двухтысячелетние традиции служат основанием для вещей полностью абсурдных, однако принимаемых без удивления и оговорок. Дюжина народов, культур и вероисповеданий образовали такую смесь, что должна бы немедля испариться, однако существует она столь долго, что все возмущения выливаются лишь в непроизвольные подергивания древнего тела, слишком утомленного, чтобы впредь утруждаться хоть чем‑нибудь.
Таглиос – единственное крупное княжество. Прочие теперь большею частью принадлежат Стране Теней. Населяют его в основном гунниты, шадариты и веднаиты. Гунниты невысоки и темнокожи, хотя не черны, как нары. Мужчины одеваются в балахоны наподобие тог, благо, климат позволяет. Их яркая и пестрая расцветка выявляет кастовую, культовую и профессиональную принадлежность носящего. На женщинах – яркие ткани, несколько раз обернутые вокруг тела. Незамужние прячут лица под вуалью – кстати, замуж они, надо сказать, выходят рано. В качестве украшений носят свое приданое. Прежде чем выйти на люди, женщины расписывают лбы кастово‑культово‑профессиональными знаками и отца, и мужа. Мне этих иероглифов не понять никогда. Гунниты низших каст не носят ничего, кроме набедренных повязок.
Шадариты кожей светлее, словно очень загорелые белые с севера. Они высоки; обычно выше шести футов. В отличие от гуннитов, бород не бреют и не выщипывают. Приверженцы некоторых сект и волос никогда не стригут. Запрета на омовения у них нет, но и позволительны оные крайне редко. Одеваются шадариты только в серое и носят тюрбаны, означающие общественное положение. Они, в отличие от гуннитов, едят мясо. Женщин их я лично не видел ни разу. Может, они своих детей находят в капусте?
Веднаиты – самая малочисленная из крупнейших этнических групп Таглиоса. Они столь же светлокожи, как и шадариты, но не так рослы и массивны; черты лиц их свирепы. Спартанских вкусов шадаритов они не разделяют. Вера их запрещает им почти что все на свете, оттого чтимые ими запреты и заветы частенько нарушаются. Одеваются они не так ярко, как гунниты, однако цвет в их одеждах все же присутствует. Веднаиты носят штаны и настоящую обувь. Даже беднейшие прикрывают тело и голову. Замужние веднаитки одеваются только в черное. Да так, что ничего, кроме глаз, и не видно. Незамужней веднаитки не увидишь вовсе.
Нюень бао, не часто показывающиеся на улицах, обычно носят просторного покроя рубахи с открытым воротом и длинными рукавами да мешковатые легкие штаны, чаще всего черного цвета. Как мужчины, так и женщины. Дети попросту ходят голышом.
И весь этот город – воплощенный хаос.
Каждый день у кого‑нибудь из них – праздник.

5

С крепостной башни ясно видно, что Деджагор – сплошной лабиринт. Конечно, самые неприступные города и строились с учетом того, что где‑нибудь, по соседству, к власти в один прекрасный день придет какой‑нибудь головорез. А собственные властители, конечно же, всегда останутся всего‑навсего благонамеренными, щедрыми деспотами, радеющими лишь об умножении славы родного города.
Одно‑единственное поколение тому назад, до появления Хозяев Теней, война для этой части света была понятием абсолютно чуждым. С самого ухода Черного Отряда не видали здесь ни армий, ни солдат. Веками.
Вот в такой‑то невообразимый рай земной и пришли Хозяева Теней, властители тьмы из дальних стран, принесшие с собою все кошмары старых времен. Вскоре появились армии – необученные и неумелые. И шествовали они по землям не подготовленных к войне королевств, словно громадные жестокие бегемоты, пред коими бессильны сами боги. Тьма ширилась. Города повергались в прах. Счастье улыбнулось лишь нескольким, отстроенным Хозяевами Теней заново. Народам новооснованной Страны Теней был предоставлен выбор между повиновением и смертью.
Джайкур возродился, как Штормгард, берлога Хозяйки Теней по имени Грозотень, властительницы ветров и громов, ревущих и грохочущих во тьме. Той, что была рождена под именем Зовущая Бурю в другой стране, в другую эпоху.
Вначале Грозотень велела устроить над руинами захваченного Джайкура, посреди совершенно сглаженной рабами и военнопленными равнины, насыпь в сорок футов высотою. Грунт для насыпи был взят из окружающего равнину сплошного кольца холмов. Завершив насыпь и выложив внешние склоны ее несколькими слоями специально доставленного камня, Грозотень выстроила поверх нее свой новый город, окружив его затем стеною еще в сорок футов высотой.
Однако планы Грозотени не учитывали возможности противостояния мощи Черного Отряда.
В Деджагоре – четверо ворот. По одним на каждую из сторон света. С холмов к ним ведут прямые, мощенные камнем, дороги. Теперь хоть какое‑то движение наблюдается лишь на южной.
Могаба завалил все ворота, кроме одних, оставив только калитки для вылазок, постоянно охраняемые нарами. Могаба полон решимости драться. Ни один из этих вислозадых таглиосских легионеров не уйдет отсюда; все полягут вместе с ним.
В живых никто не останется: будь то Старая Команда, нары, джайкури, таглиосцы, нюень бао – любой другой, имевший несчастье застрять здесь. Если только Тенекрут со своей шайкой, для разнообразия, не захочет извести кого‑нибудь еще. Верно. Если берешь на вылазку восемнадцать бойцов, можешь голову прозакладывать, что вернутся только девять.
И шансы привести этих девять назад куда выше, чем нам вырваться отсюда.
Укрепленный лагерь тенеземцев расположен к югу от города. Так близко, что достает наша тяжелая артиллерия. Видишь, там у них бревна обуглены? Это мы попробовали выжечь лагерь в день той большой битвы. С тех пор еще несколько раз устраивали рейды, но с нынешними нашими силами нельзя идти на серьезный риск.
Словом, не слишком‑то это повредило Тенекруту.
Наша артиллерия еженощно устраивает им побудку, всякий раз в другое время. Оттого они всегда утомлены и сонны – и, когда бы ни пошли в атаку, не способны драться в полную силу. Есть у нас и еще кое‑что.
Загвоздка – в Тенекруте. Отряд не в первый раз сталкивается с подобной породой. Те тяжеловесы, из нашего прошлого, в таком положении разрушили бы Деджагор единым махом, мы бы и пикнуть не успели. А тут сноровки и проворства букашек, вроде Гоблина с Одноглазым, вполне хватает для сведения слабых потуг Тенекрута на нет…
Слабость его – вот загадка!
Если противник не предпринимает всего, на что, по‑твоему, способен, это действует на нервы. Потому как Тенекрут стал мерзавцем такого высокого полета отнюдь не благодаря мягкости и вежливости.
Одноглазому положение представляется в преподлейшем свете. Говорит, Тенекрут так вял оттого, что Длиннотень сидит у него на хвосте и тщательно обессиливает исподтишка.
Прежде чем появились мы, Хозяевам Теней не с кем было соперничать, кроме как друг с другом.
Как правило, Гоблин не согласен с Одноглазым ни в чем. Он заявляет, что Тенекрут усыпляет нашу бдительность, оправляясь тем часом от ран, оказавшихся серьезнее, чем мы полагали.
А по‑моему, здесь обе эти причины имеются.
Над лагерем Тенекрута кружат вороны. Постоянно кружат… Их там самое меньшее чертова дюжина. А прочие день и ночь преследуют нас, но только не в помещениях. Туда они не забираются: мы не пускаем. Если какая и попробует, быстро окажется в чьем‑нибудь котелке.
У Костоправа имелся пунктик насчет ворон. Похоже, теперь я его понимаю. Но мне куда больше досаждают летучие мыши.
Их не так часто увидишь. Вороны им проходу не дают. (Эти  вороны и по ночам летать не стесняются). А тех, что уцелеют после ворон, чаще всего добиваем мы. Конечно, некоторые ускользают, не без этого. Что мне не нравится.
Они – соглядатаи Хозяев Теней. Дальнозоркие глаза коварства, заглядывающие туда, где враг не в силах свободно управлять живою тьмой.
Из Хозяев Теней осталось только двое. Они более не властны, как прежде, управлять Тенями в самом сердце таглиосских земель.
Они развеиваются.
Словно сон.
Сны слишком легко становятся кошмарами…

6

Глядя с вершины башни, поневоле удивишься, как же все эти джайкури ухитряются помещаться в стенах Деджагора.
Некогда холмы, окружающие равнину, были густо усеяны фермами, садами и виноградниками. После прихода Теней крестьянские семейства бросили свои земли. Затем явились враги Теней, Черный Отряд, здорово проголодавшиеся после победы при Годжийском броде и длинного марш‑броска. Ну а затем и армии тенеземцев, потрепавшие нас впоследствии, не заставили себя ждать.
Теперь холмы хранят лишь воспоминания о былом великолепии.
Самые мудрые крестьяне бежали первыми. Их‑то дети и заселят эту землю вновь.
Затем те, кто поглупей, ринулись сюда, под призрачную защиту деджагорских стен. Могаба, когда особенно разъярится, выгоняет за ворота по нескольку сотен. Это ведь только глотки, вопящие: «Жрать давай!» А еда только для тех, кто готов умереть, защищая стены…
Местные, не способные вносить вклад в дело обороны либо выказывающие слабость – больные там, или тяжелораненые, – отправляются за ворота вслед за крестьянами.
Тенекрут не принимает к себе никого, кроме согласных участвовать в земляных работах либо рыть траншеи под мертвецов. Первое подразумевает тяжелый труд под жестоким обстрелом бывших друзей из города, второе же – подготовку ложа, которое тебе же и пригодится, как только перестанешь приносить пользу.
Небогатый выбор.
А Могаба никак не постигнет, отчего его военный гений не прославляется всем миром…
С нюень бао он не связывается. Пока. Они почти бесполезны для обороны Деджагора, однако и ресурсов не потребляют. И детишки их – вон как упитаны, а ведь всем остальным приходится подтягивать пояса…
Сейчас на улицах редко встретишь собаку или кошку. Лошади целы только потому, что находятся под защитой армии, да и то их всего горстка. Кончится фураж для них – наедимся от души.
Мелочь вроде крыс или голубей стала пуглива. Порой можно услыхать яростный, протестующий крик застигнутой врасплох вороны…
Нюень бао… Эти – выживут.
Народ с одним‑единственным бесстрастным лицом на всех…
Могаба не докучает им – большей частью оттого, что нюень бао поднимутся на обидчика немедля и всем скопом. К драке они относятся серьезно, это для них – святое.
Они не встревают ни во что, если только могут, однако – отнюдь не пацифисты. Пару раз тенеземцам пришлось раскаяться в своих попытках пробиться в город через их кварталы: нюень бао устроили им изумительную резню.
Джайкури поговаривают, что они поедают своих врагов.
Верно, находили люди человечьи кости, явно прошедшие кулинарную обработку.
Я не верю, что кости эти – со столов нюень бао, но Кы Дам отказался опровергать даже самые пакостные обвинения в адрес своего народа.
Возможно, он признает правдой любую небылицу об ужасных обычаях нюень бао. Может, разговоры, нагнетающие страх перед ними, ему только выгодны.
Хочешь жить – хватайся за любую соломинку.
Если бы они заговорили!.. Наверняка порассказали бы такого, что – волосы дыбом…
О, Деджагор! Безмятежные дни прогулок по аду с улыбкой на губах…
Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем смех вовсе покинет этот город?

7

Усталый донельзя – как и всякую ночь, насколько себя помню, – я отправился на стену, заступать на очередное дежурство. Устроившись в амбразуре, я проклял всех предков наших приятелей‑тенеземцев. Они там, снаружи, что‑то замышляли. Слышались возня и разговоры, по равнине двигались огни факелов. Вот же полуночники неугомонные; не могут они в нормальное время делами заниматься?
Судя по всему, энтузиазма в них было не более, чем во мне. Один раз я разобрал даже нелестное замечание обо мне и моих предках. Словно это я всю эту кутерьму затеял! Пожалуй, противник наш был движим одним‑единственным побуждением: никто не вернется домой, пока Штормгард не будет взят. Быть может, в этот раз не уцелеет никто, ни с той ни с другой стороны.
Закаркала, насмехаясь над всеми нами, ворона. Я поленился швырнуть в нее камнем.
Над стенами стоял туман. Прошел мелкий, моросящий дождик. Затем на юге над холмами засверкали молнии. Весь день было жарко и влажно, и вот к вечеру разразилась жесточайшая гроза.
Не слишком хороша такая ночь для штурма высоких стен. Для обороны оных, впрочем, тоже.
Однако, мне было почти жаль этих придурков внизу.
Шандал с Рыжим наконец одолели подъем с улицы. Оба, кряхтя, тащили тяжелые кожаные мешки.
– Стар я уже для такой работы, – пробурчал Шандал.
– Зато, если подействует, у всех нас появится шанс состариться.
Оба привалились к зубцам, переводя дух, а затем швырнули свои мешки в темноту. Там принялись ругаться по‑тенеземски.
– Будете знать, идиоты, – огрызнулся Рыжий. – Валите домой, дайте поспать.
Землю на стены таскала вся Старая Команда.
– Да я знаю, знаю, – отвечал мне Шандал. – Но – что толку от жизни, если и жить‑то устал?
Если вы читали Анналы, то знаете, что наша братия с самого начала не перестает это говорить. Я только пожал плечами. А что я такого вдохновляющего мог сказать? Обычно и не пытаешься искать объяснений, что да почему, а просто берешь – и делаешь.
– Гоблин тебя ищет, – буркнул Шандал. – Но мы тебя тут спрячем.
Рыжий заорал вниз на ломаном тенеземском:
– Эй, я понимаю, чего вы там бормочете!
Я кашлянул. Хоть и была моя вахта, я мог уйти, если бы захотел. Могаба больше и не пытался контролировать Старую Команду. Мы свое дело делали – удерживали плацдарм. Мы просто не разделяли его представлений о том, каким положено быть Черному Отряду. Но если этот Хозяин Теней со своими клоунами когда‑нибудь решит свалить восвояси, предстоит крепкая проба сил.
– Где он?
– Под Тремя, – показал он на пальцах.
Мы часто пользовались языком глухонемых, когда приходилось говорить о делах на открытом месте. Ни мыши, ни вороны его не понимали. И – ни один из людей Могабы.
Я снова кашлянул.
– Скоро вернусь.
– Ага.
Я сошел вниз по крутой, скользкой лестнице, превозмогая боль мускулов, протестовавших против переноски мешка с землею на обратном пути.
Что же такого Гоблину от меня могло понадобиться? Наверное, обсудить какой‑нибудь пустячный вопрос. Коротышка, подобно своему одноокому дружку, избегает принимать на себя какую бы то ни было ответственность.
Старой Командой, в общем, руковожу я – у всех остальных нет желания утруждаться.

Мы обосновались в высоких кирпичных строениях неподалеку от стены, к юго‑западу от северных, единственных незабаррикадированных ворот. И с первого часа осады продолжали укреплять позиции.
Могаба мыслит наступательно. Он не верит, что войну можно выиграть, отсиживаясь за стенами. Он желает встретить тенеземцев на стене, отбросить назад, затем вырваться наружу и перебить их. Он затевает упреждающие рейды и отвлекающие атаки, дабы держать противника в нервном напряжении. Он не готов к тому, что тенеземцы могут проникнуть в город в значительном количестве, хотя каждый раз они оказываются по нашу сторону стены прежде, чем мы сможем в достаточной мере сосредоточиться и заставить их отступить.
Наступит день и час, когда дела пойдут не так, как хотелось бы Могабе. Когда‑нибудь людям Тенекрута удастся захватить ворота. И тогда мы увидим настоящие уличные бои.
Это неизбежно.
Что ж, Могаба, Старая Команда готова к этому. А ты?
Мы‑то станем невидимками, Ваше Высокомерие. Мы в такие игры уже играли. Мы читали Анналы. Мы будем призраками, несущими смерть.
Надеюсь.
Тени – вот в чем проблема. Что они уже узнали? И что еще смогут узнать?
Эти негодяи названы Хозяевами Теней не только за любовь к темноте…

8

Все входы в помещения Отряда, за исключением трех потайных дверей, были заложены кирпичом. Как и все наружные окна ниже третьего этажа. Коридоры и дымоходы превращены в лабиринт смертоносных ловушек. До трех действующих входов можно добраться, лишь вскарабкавшись по лестницам, простреливающимся по всей протяженности. Нам огонь большей частью не страшен – где смогли, обеспечили свою безопасность.
От бездеятельности в дни осады Отряд не страдает. Даже Одноглазый работает. Если только ему не удается спрятаться от меня.
Пройдя потайным ходом, известным лишь Старой Команде, воронам с летучими мышами, Теням, соглядатаям нюень бао да любому нару, сумевшему проследить за нашим обиталищем с северного барбикена, я скатился по лестничным пролетам вниз, в подвал, где подле одинокого, маленького светильника подремывал Бадья. Хоть я и старался идти неслышно, веко его дрогнуло. На оклик он дыхания тратить не пожелал. Позади него к стене был прислонен ветхий, расшатанный шкаф с криво висящей на одной петле дверцей. Осторожно отворив дверцу, я скользнул внутрь.
Всякий, пробравшийся сюда, найдет лишь шкаф, заполненный весьма ограниченными запасами провизии.
Шкаф этот ведет в туннель, который соединяет все наши помещения. В одном из них спали среди устрашающего беспорядка и вони медвежьей берлоги еще несколько человек. Здесь я пошел медленнее, пока меня не признали.
Будь я чужим, был бы не первым из тех, кто никогда не вернется из этих подземелий.
Теперь я добрался до мест, по‑настоящему секретных.
Новый Штормгард вырос поверх старого Джайкура. И на снос старого города сил впустую не тратили. Множество первоначальных построек оказалось в превосходном состоянии.
Там, где никому не пришло бы в голову искать, мы выкопали обширный лабиринт. И лабиринт этот становился просторнее с каждым мешком земли, отправлявшимся на стену или использованным в прочих наших задумках. Однако, муравейник наш уютным не назовешь. Требуется сила воли, чтобы спускаться во тьму и сырость наших коридоров, где воздух еле движется, свечи едва тлеют и всегда имеется шанс, что в любом темном углу затаилась визжащая смерть.
К подобной обстановке невозможно привыкнуть.
Ведьмак, Масло, Гоблин с Одноглазым и я прошли через такое прежде, на Равнине Страха, где, кажется, пять тысяч лет прожили в земле, точно барсуки…
– Клетус, где Гоблин?
Клетус – один из трех братьев, возглавляющих наши инженерные службы и артиллерию.
– За углом. В следующей комнате.
Клетус, Лофтус и Лонгинус – настоящие гении. Это они рассчитали, как по дымоходам построек наверху подавать воздух в самые глубокие туннели, медленно пропускать его по ним, а затем, по другим дымоходам, выводить наружу. Простая инженерия, однако для меня – словно волшебство. Ток пригодного для дыхания воздуха, пусть медленный и не слишком чистый, исправно служит нам.
Хотя сырости и вони от этого не меньше.
Гоблин держал светильник, освещая стену, на чисто выскобленные камни которой Лонгинус нашлепывал известковый раствор, примерно на уровне глаз.
– Что стряслось, Гоблин?
– Дождь этот поганый наверху.
– Ну да. Боги где‑то выхлебали реку, а теперь сюда отливают. И что с того?
– У нас тут около тысячи протечек.
– Что, так плохо?
– Может статься. Дренажа – никакого. Мы сейчас – глубже некуда, если только с Двадцатым туннелем дела не пойдут на лад.
– По‑моему, проблема – чисто инженерная.
– Ну да, – подтвердил Лонгинус, разравнивая раствор. – Клет это предвидел. Мы с самого начала работали над водонепроницаемостью. Беда в том, что никак не проверить, все ли в порядке, пока не задождит как следует. Счастье еще, что такого во время сезона дождей не случилось. Три дня подобного ливня – и затопит нас тут к чертям.
– Вы ведь справитесь?
Лонгинус пожал плечами.
– Постараемся, Мурген. Это – все, что мы можем сделать. В общем, от меня здесь толку мало.
– За этим ты меня и искал?
Проблема, даже по Гоблиновым меркам, была слишком уж незначительной.
– Не только. Лонго, ты ничего не слышишь.
С этими словами человечек с лягушачьей физиономией проделал тремя пальцами левой руки замысловатый жест. Меж пальцев его что‑то едва уловимо замерцало, и Лонгинус вернулся к работе, словно совершенно оглох.
– Настолько важно, что его требовалось вырубать?
– Болтлив он. Худого, конечно, не желает, просто помимо воли повторяет все, что слышал.
– Да еще от себя приукрашивает. Знаю. Хорошо. Говори.
– С этим Хозяином Теней что‑то произошло. Он изменился. Мы с Одноглазым полагаем, что около часа назад. Он просто‑напросто скрывает это от нас.
– Что?
Гоблин склонился поближе ко мне, словно бы Лонгинус мог подслушивать.
– Он в добром здравии, Мурген. Он почти поправился. Ему просто нужно было стать на ноги прежде, чем они оба двинутся на нас. Мы также полагаем, что свою перемену он прячет больше от дружка Длиннотени. Нас‑то он не так боится.
Я так и замер, вспомнив вдруг странное, творившееся сегодня – прямо сейчас! – на равнине.
– Ах, т‑твою мать!..
– Что такое?
– Он идет на штурм сегодня! Прямо сейчас! Они выходили на позиции, когда я спускался сюда. Я‑то думал, все будет как обычно… Словом, лучше поднять всех по тревоге.
Собрав все оставшиеся силы, я поспешил назад, объявляя общую тревогу всем встречным.

9

Тенекрут не спешил. Отряд занял позиции на стене. Ведомая нами орда таглиосцев приготовилась к бою, как только могла. Я разослал предупреждения Могабе и Глашатаю нюень бао, Кы Даму. Могаба, конечно, тупица и безумец, но не безнадежный дурак. И, если Гоблин заявляет, что беда близка, выслушает.
Повсюду зазвучали сигналы тревоги. Из‑за стены немедля раздались возгласы злобного разочарования.
Тут и гражданское население начало реагировать. Темные улицы объял страх – судя по ощущениям, куда сильнее прежнего. Как всегда, джайкури, что постарше, вспомнили первое появление Хозяев Теней. Тогда первая волна атакующих состояла из смертоносных искр тьмы.
– Одноглазый! Тени там есть?
– И не может быть. Им сюда от самого Тенелова добираться. Длиннотень, наверное, этим занимается.
– Хорошо.
Мне уже доводилось видеть, что может натворить Тень. Одно скажу: джайкури совершенно правильно их боятся.
– Хотя некоторую долю волшбы могу тебе обещать. Уже назрело.
– За что я тебя, коротышку, люблю – здорово умеешь ободрить. Я окинул взглядом стену рядом с нашим сектором. Разглядеть удалось не много, однако, похоже было на то, что нападающим подготовлена надлежащая встреча.
Впрочем, если Тенекрут и оправился, это еще ничего не значит.
– Мурген!
– Что?
– Оглянись!
Я оглянулся.
Глашатай Кы Дам в сопровождении сына и нескольких внуков при помощи жестов испрашивал позволения подняться к бойницам. При оружии был только его сын, коренастый, бесстрастный мужик; по слухам, мастер в обращении с мечом.
– Добро пожаловать, – кивнул я.
С виду Глашатай на тыщу лет старше нашего Одноглазого, однако ему хватило бодрости взойти наверх без посторонней помощи. Не отяжелили его годы, что и говорить. Волосы его – те, что уцелели – были расчесаны на прямой пробор, обрамляя лицо легкими белыми прядями. Судя по пятнам на коже, он страдал какой‑то печеночной хворью. В целом же кожа его поблекла от старости, и глашатай был светлее даже некоторых из нас, северян.
Он слегка поклонился.
Я ответил тем же манером, постаравшись в точности повторить его поклон. Это должно было означать приветствие меж равными и прибавить несколько очков в мою пользу – я ведь, хоть и юн годами, все равно являлся старшим, поскольку он находился на территории Отряда, а в Отряде главный – я.
Я изо всех сил старался быть вежливым с Глашатаем и беспрестанно напоминал ребятам, чтобы относились к нюень бао уважительно и бережно – даже в случаях провокаций. Я пытался вдохновить их на более тесные, нежели обычно, отношения.
В этих чужих краях у нас нигде нет друзей.
Кы Дам обратился взглядом к темнеющей равнине. Осанка его была строга. Многие джайкури были уверены, что он – волшебник. Гоблин же с Одноглазым говорили, что его можно назвать ведьмаком в устаревшем смысле этого слова – как мудрого, много изведавшего человека.
Старик глубоко вдохнул, словно бы укрепляя силы своей ауры:
– В эту ночь будет не так, как всегда.
Говорил он на общетаглиосском – и без малейшего акцента:
– Их повелитель восстановил свои силы.
Строго взглянув на меня, перевел взгляд на Гоблина с Одноглазым:
– О. Хм‑м.
– Ты совершенно прав.
Я в свою очередь обратил внимание на сопровождавших Глашатая. Мастер клинка казался слишком уж толстым и неуклюжим для своей репутации.
Внуки выглядели в точности как обыкновенные мужчины нюень бао в расцвете сил. Будто бы, улыбнувшись либо еще как‑то выразив свои чувства, лишатся собственной души. Словно, выражаясь словами Гоблина, по кактусу у них в заду сидит.
Оставив Кы Дама вглядываться в ночь, я вернулся к своим делам. Сопровождавшие его, как могли, старались не путаться под ногами.
Подошел Бадья:
– Все готово, командир.
Судя по возгласам, люди Хозяина Теней также были готовы начинать. Горны их заревели, точно стадо быков в охоте.
– Ну, это ненадолго, – проворчал я.
Они могли бы отложить это дело еще лет на двадцать. Я бы не возражал. Мне спешить некуда.
С улицы к нам взбежал вестовой из таглиосцев, сквозь сбившееся дыхание выдавивший, что меня хочет видеть Могаба.
– Иду. Скажи, минут через пять. – Я вгляделся в темноту. – Бадья, остаешься за старшего.
– Ну да. Только еще одного клоуна в Отряде здесь не хватало.
– Сокрушу!
Кы Дам что‑то сказал. Мастер меча, сощурившись, принялся вглядываться во мрак. На пол‑удара сердца в холмах что‑то блеснуло. Звезда? Отблеск звезды? Нет. Ночь была холодна, пасмурна и дождлива.
– Каменный Воин, – заговорил глашатай, – случившееся может быть значительнее, чем его сиюминутное проявление.
– Возможно. – Что значит это «Каменный Воин»? – Номы, в отличие от нюень бао, не воины. Мы – солдаты.
Ум старика тоже не утратил проворства.
– Как пожелаешь, Каменный Солдат. Все может оказаться не тем, чем выглядит.
Интересно, он по дороге сюда до этого додумался?
Собственное умозаключение Глашатая не порадовало. Резко повернувшись, он заспешил вниз по лестнице. Да так, что и внуки за ним с трудом поспевали.
– О чем это вы? – поинтересовался Бадья.
– Представления не имею. К тому же меня призывает Его Святейшество, Князь Черного Отряда.
Направившись к лестнице, я взглянул на Одноглазого. Наш колдун смотрел в сторону холмов, вглядываясь в то самое место, что привлекло внимание Кы Дама. Вид он имел при этом озадаченный и безнадежный.
Но на расспросы времени не было. Как не было и желания расспрашивать.
Я и уже имеющимися дурными вестями был сыт по горло.

10

Росту в Могабе – шесть футов, пять дюймов. Жира нигде – ни унции, разве что меж ушей. Весь из костей и мускулов, движется с этакой плавной, текучей кошачьей грацией. Здорово ему пришлось поработать, чтобы не перебрать с мускулатурой и не потерять гибкости. Лицом он темен, но не эбеново‑черен, а скорее цвета старого красного дерева. Он просто‑таки пышет уверенностью, непоколебимой внутренней силой.
У него всегда наготове острота, но он никогда не улыбается. А если и выказывает чувство юмора, то чисто поверхностно, исключительно ради воздействия на публику. Сам он юмора не чувствует и, вероятно, не понимает. Он, как никто до него, сосредоточен. Сосредоточен на созидании и поддержании в надлежащем виде Могабы, величайшего воина всех времен.
Достоинства его почти таковы, как ему хочется. Я никогда не видел человека, способного сравниться с ним.
И прочие нары почти так же впечатляющи и надменно‑самоуверенны.
Самомнение Могабы – вот его величайшее слабое место, но, по‑моему, никто не в силах убедить его в этом. Он и его репутация – главная ось, вкруг коей вращаются все его помыслы.
К несчастью, склонность к самолюбованию и самооправданию – не та черта характера, что вдохновляет солдат выигрывать сражения.
Меж Могабой и нами, остальными, не осталось ни крупицы приязни. Это он расколол Отряд на Старую Команду и наров. Могаба представляет себе Черный Отряд как священный крестовый поход длиною в эпохи. Наши же ребята видят в нем большую, несчастливую семью, которая старается уцелеть в мире, задавшемся целью погубить нас.
Спор разгорелся бы куда жарче, не будь под боком серьезного общего врага в лице Тенекрута.
Теперь даже многие из людей Могабы – и то отнюдь не восхищены его образом мыслей.
То, о чем Костоправ твердил с того момента, как впервые взялся за перо и бумагу, можно назвать вопросами тона. А затевать свары с командиром, как бы он ни был не прав и однобок в суждениях, хорошим тоном не назовешь. Я и стараюсь держаться в рамках приличий.
Костоправ быстро возвысил Могабу – за его исключительные качества – до положения третьего человека в Отряде, после него самого и Госпожи. Однако это еще не делает Могабу командиром в случае отсутствия Костоправа с Госпожой. Новый капитан должен быть избран. В ситуациях, подобных сложившейся здесь, в Деджагоре, обычай велит солдатам решить, нужно ли устраивать выборы немедля. Если они полагают, что старый капитан некомпетентен, безумен, дряхл, мертв либо по какой‑то другой причине нуждается в немедленном замещении, тогда выборов не миновать.
Не могу припомнить ни одного примера из Анналов, чтобы солдаты отвергли старшего кандидата, но, случись выборы сегодня, возможно, появится такой прецедент. При тайном голосовании даже многие нары могут выразить Могабе недоверие.
Пока мы в осаде, никаких голосований не будет. Я сам постараюсь свести на нет любые попытки провести выборы. Может, Могаба и безумен. Может, я и отношусь без всякого трепета к тому, что для него – святыня. Однако только у него достаточно воли, чтобы управлять тысячами норовистых таглиосских легионеров и в то же время держать в рамках джайкури. Падет он – место его заступит его помощник Зиндаб, затем – Очиба, а уж потом, может быть, ежели не сумею достаточно быстро слинять, я.
Все время, пока длится осада, солдаты и гражданские куда больше боятся Могабу, чем уважают, – вот что меня беспокоит. Страх, как неоднократно сообщали Анналы, – наиблагоприятнейшая почва для предательства.

11

Совещания штаба Могабы проходили в башне, на самой верхотуре; там имелась оружейная палата, устроенная Грозотенью ради забавы. Могаба полагал, что нам, мелкой шантрапе, помимо совещаний заодно и поупражняться не грех. Своего же боевого поста на стене он оставлять не любил, поэтому я мог рассчитывать, что совещание надолго не затянется.
Держался он вежливо, хотя всем было очевидно, как это трудно для него.
– Я получил твое донесение, – сказал он. – И нашел его не слишком внятным.
– Так и было задумано. Дабы посланник не разболтал новость всем и вся по пути к тебе.
– Из этого следует, что новость плоха.
Он говорил на диалекте Самоцветных городов, подхваченном Отрядом во время службы синдику Берилла. Чаще всего мы им пользовались, когда не желали быть понятыми местными. Могаба же говорил на нем оттого, что до сих пор недостаточно овладел таглиосским и без переводчика обойтись не мог. Он и по‑самоцветски говорил с ужасным акцентом.
– Именно так и обстоят дела, – сказал я. Зиндаб, друг Могабы, перевел услышанное для присутствовавших таглиосских офицеров. – Гоблин и Одноглазый, – продолжал я, – говорят, что Тенекрут снова в полном здравии и нынче ночью собирается попышнее отпраздновать этот факт. Таким образом, этой ночью будет не обычный рейд, но мощнейший удар всеми наличными силами.
Дюжина пар глаз взирали на меня, моля, чтобы все сказанное мною оказалось чем‑нибудь вроде очередной злобной шутки Гоблина и Одноглазого. Взгляд Могабы сделался ледяным; он смотрел так, словно старался запихать мои слова назад, в глотку.
Могаба не пользовался услугами этой пары, постоянно вызывавшей разногласия между ним и Старой Командой. Он был свято уверен, что колдунам, ведьмакам и прочим волшебникам, уж каким ни на есть жалким, все же не место среди воинов, коим положено полагаться лишь на собственную силу, сметку, волю и, может быть, еще на каменную твердость командира, если таковая имеется в наличии.
Гоблин же с Одноглазым – мало того, что колдуны, мало того, что неряшливы, недисциплинированны и вообще разгильдяи – так еще менее всех склонны признавать его, Могабу, лучшим приобретением Черного Отряда на все прошедшие и будущие времена.
А Тенекрута Могаба особенно ненавидел за то, что тот наверняка никогда не выйдет с ним, Могабой, на честный бой, каковой впоследствии был бы воспет в веках.
Могаба хочет занять место в Анналах, причем главное. И он его получит – однако не так, как ему желательно.
– У тебя есть соображения, как совладать с этой опасностью?
Голос Могабы не выказывал никаких чувств, хотя выздоровление Тенекрута наверняка здорово приблизило день и час нашего уничтожения.
Я поразмыслил над всеобщей невысказанной мольбой, однако Могаба явно был не в том расположении духа.
– Боюсь, что нет.
– И в книжках твоих нет ничего такого?
Он имел в виду Анналы. Костоправ уйму сил положил на то, чтоб заставить Могабу изучить их. Ворчун здорово умел отыскивать в них похожие случаи и принимать их к сведению – в основном потому, что не очень доверял своим командно‑стратегическим талантам. А вот у Могабы самоуверенности – хоть отбавляй. Всякий раз он находил повод уклониться от знакомства с историей Отряда. И лишь недавно для меня стало очевидным, что он не умеет ни читать, ни писать. В некоторых землях грамота считается делом немужским. Может, и среди наров в Джии‑Зле было так, несмотря на то, что ведение Анналов – священный долг братии Черного Отряда.
– Очень мало. Существует лишь проверенная временем тактика, когда внимание колдуна отвлекается на второстепенную цель, где он причинит меньше ущерба, чем хочет. И продолжаешь так до тех пор, пока он не выдохнется, либо пока не сможешь подобраться к нему и перерезать глотку. Последнее нам не подходит – на этот раз Тенекрут будет осторожнее. Может, даже из лагеря не высунется, если только мы не выманим его.
Могаба кивнул. Услышанное его не удивило.
– Зиндаб?
Зиндаб – старейший и ближайший друг Могабы. С самого раннего детства. Ныне – его заместитель и командир Первого Таглиосского Легиона, лучшего среди таглиосских подразделений. И старейшего. Когда мы только‑только прибыли в Таглиос, Ворчун назначил Могабу руководить обучением новобранцев, и этот Легион – его рук дело.
Зиндаба можно считать братом Могабы. Пожалуй, Могаба дорожит его добрым мнением больше, чем должен бы.
– Можно попробовать удрать, – отвечал тот. – Га‑га‑га! Шутка.
Могаба шутки явно не понял. А если и понял, то не нашел в ней ничего смешного.
– Отвлечь его с помощью артиллерии, – предложил я. – Если приблизится на выстрел – может, повезет его прищучить.
Так мы поступили во время той великой битвы, закончившейся тем, что нас заперли здесь. Нам повезло: мы остались живы, чтобы затем немедля влипнуть в громадную кучу дерьма. Однако устранить Тенекрута полностью не получилось…
– Сыграем на быстроте маневра, – решил Могаба. – Выстрел – смена позиции. Прямое столкновение будет для нас гибелью. В качестве прикрытия используем анфиладный огонь, чтобы противник не мог сосредоточиться на чем‑то одном. Глаза в глаза становиться нельзя.
Могаба посмотрел мне в глаза. Ему нужна была помощь Гоблина и Одноглазого, однако гордость не позволяла просить о ней. Он, помнится, высказывался в том духе, что волшбы не потерпит, потому как ей в Черном Отряде – не место. Колдовать – подло, бесчестно, и потому подобает лишь мошенникам. Настоящий мужчина не может лгать. Все это он втолковывал, в частности, нашей парочке клоунов всякий раз, когда видел их. И даже сулил им немалые выгоды в случае, если они оставят «его» Отряд.
Значит, помощи? Ну не забавно ли – какую гибкость приобретает человек, когда само разрушение заглядывает в глаза?
Хотя Могаба никогда не просил о колдовской помощи впрямую…
В общем, я не стал тянуть кота за хвост. И вообще‑то привычки такой не имею, а тут вдобавок надеялся, что именно от этого его и передернет.
– Все мы, – сказал я, – сделаем все, на что способны.
Могаба моргнул. Среди множества качеств, не приличествующих воину‑нару, значится и красноречие. На каком бы языке он ни изъяснялся.
Хорошо, что говорили мы на берилльском диалекте. Дискуссия наша длилась достаточно долго, и таглиосские офицеры уже начали сомневаться в кратком переводе Зиндаба. Мы всегда старались являть внешнему миру одно‑единственное выражение лица. Это было особенно важно в отношениях с нанимателем. Потому что у этих господ в обычае – заранее вычислять, каким образом использовать нас, как только мы спасем их царственные задницы.
Считая братьев, принявших присягу с тех пор, как мы явились в этот «благословенный» край, а также наров и Старую Команду, нас сейчас шестьдесят девять человек. Главная защита Деджагора – десять тысяч плохо обученных таглиосских легионеров, какое‑то количество бывших тенеземских рабов, хотя и добровольцев, но ни на что путное не годных, да немного джайкури, от которых пользы еще меньше. И с каждым днем они здорово убывают в числе. Старые раны и новые хвори прорежают наши ряды едва ли не быстрее атак неприятеля.
Могаба наградил меня легким поклоном – так у него выглядит выражение благодарности. Открыто благодарить не стал.
Зиндаб с Очибой, сдвинув головы, обсуждали только что полученные донесения.
– Времени на разговоры не осталось, – объявил Зиндаб. – Они вот‑вот пойдут на штурм.
Говорил он по‑таглиосски. Он, в отличие от Могабы, постарался освоить язык как следует. Теперь бьется в попытках понять культуру и образ мышления нескольких таглиосских народов – хотя они, на мой взгляд, диковаты.
– Тогда идемте по местам, – сказал Могаба. – Если не хотим разочаровать Тенекрута.
Вот он каков, Могаба, – любуйся, кто хочет. Он прямо‑таки рвался в бой. Возбуждение его достигло невыразимых пределов. Ему не терпелось посмотреть, как его тактика поможет снизить наши потери.
Я вышел, не сказав ни слова. И не дождавшись команды.
Могаба знает, что я не считаю его капитаном. Как‑то случилось нам об этом поговорить. Я не признаю его капитаном до голосования по всей форме. Хотя сам он, подозреваю, выборов не жаждет, боясь, что популярность его до капитанского уровня не дотягивает.
И я выборов торопить не стану. Старая Команда может выбрать меня, а мне такая работа не желательна. Не подхожу я для нее, не могу я вести за собой! Я, черт подери, даже с Анналами с трудом справляюсь. В голову не идет, как это Костоправ успевал, занимаясь ими, еще и прочие дела решать? До своего участка стены я бежал.

12

Что‑то, взявшееся невесть откуда, не видимое никому более, похожее на молчаливый смерч из тьмы ночной, нагнало меня и поглотило. Вцепилось в душу мою, рвануло, и я понесся во тьму. Хозяин Теней вернулся…
Но зачем ему я? Есть ведь и менее приметные…

13

Меня властно призывали куда‑то, и я боролся, но не мог противостоять.
Я ничего не понимал. Никакого представления не имел, что происходит. Клонило в сон… Может, все это – просто с недосыпу?
Затем чей‑то голос, казавшийся смутно знакомым, назвал меня по имени.
– Мурген! Мурген, возвращайся! – Тут меня бросило в сторону, словно бы от удара, но я не почувствовал. – Давай, Мурген! Напрягись!
Что?
– Возвращается. Возвращается!
Я застонал, что, судя по новой вспышке радости, было немалым успехом.
Я застонал снова. Теперь я знал, кто я такой, однако – где я, зачем, и чей это голос…
– Да встаю, – хотел было сказать я, – встаю, черт бы вас побрал!
Наверное, снова учения… Я попробовал встать, но мускулы отказались поднимать тело. Совсем одеревенели. Меня подхватили под руки.
– Ставь на ноги, – сказал другой голос – Пусть пройдется.
– Надо бы найти способ предотвращать такие приступы еще до начала, – откликнулся первый.
– С удовольствием выслушаю любые идеи.
– Но это ж ты у нас лекарь…
– Да не хворь это, Гоблин. А волшебник у нас – ты.
– Так это и не колдовство, командир.
– Тогда что же это за чертовщина?
– О подобном я даже никогда не слыхал.
Меня поставили на ноги. Колени подогнулись, однако ребята не дали мне упасть.
Приоткрыв один глаз, я увидел Гоблина и нашего Старика. Но Старик же мертв… Я шевельнул для пробы языком.
– Похоже, я вернулся.
На этот раз слова выговорились, хоть и с трудом, но разборчиво.
– Вернулся, – подтвердил Гоблин.
– Помоги ему идти.
– Да не пьян же он, Костоправ! Он здесь, в полном сознании. Справится и сам, никуда не денется. Ведь так, Мурген?
– Да. Я здесь. Я никуда не денусь, пока бодрствую.
Хотя где это «здесь»? Я огляделся. А‑а. Снова здесь…
– Что стряслось? – спросил Старик.
– Меня снова утащило в прошлое.
– Деджагор?
– Ну да, как всегда. На этот раз – в тот день, когда ты вернулся. И когда я встретил Сари.
Костоправ только крякнул.
– Это с каждым разом все менее болезненно ощутимо. Сегодня вообще прошло легче легкого. Но и помимо боли все плохое сходит на нет. Я не увидел и половины тех ужасов, что должны были там быть…
– Это же хорошо. Может быть, если сумеешь освободиться от боли и страха, избавишься и от приступов…
– Да я не сошел с ума, Костоправ! Не сам же я все это проделываю…
– А возвращаться ему с каждым разом все тяжелее, – заметил Гоблин. – Сегодня он уже не выкарабкался бы без нашей помощи.
Теперь уж я только крякнул. Значит, я могу застрять в постоянно возвращающейся точке надира моей жизни?
Впрочем, Гоблин и не догадывался о самом худшем. Я еще не вернулся. Они вытащили меня из бездны вчерашнего, но я еще не был здесь, с ними. Все происходящее сейчас тоже было моим прошлым, только на сей раз я сознавал, где нахожусь. И знал, какие напасти готовит мне будущее.
– На что это было похоже?
Гоблин, как обычно, пристально смотрел мне в лицо. Будто какое‑нибудь подрагиванье века могло послужить подсказкой, необходимой для моего спасения. Ворчун прислонился к стене, вполне удовлетворенный тем, что я заговорил.
– Так же, как и всегда. Только не так болезненно. Хотя на этот раз поначалу я был не совсем я. Вот в чем разница. Я был просто точкой, наподобие бестелесного голоса проводника, рассказывающего какому‑то безликому пришельцу, что тот видит вокруг.
– Пришельцу тоже бестелесному? – спросил Костоправ.
Это его заинтересовало.
– Нет, там определенно кто‑то был. Человек как человек, только без лица.
Гоблин с Костоправом встревоженно переглянулись. Масло и Ведьмака на этот раз не было.
– Какого пола? – спросил Костоправ.
– Не разобрал. Хотя то не был Безликий. Вообще, в прошлом никто из нас с ним не встречался. Должно быть, он – просто из моей головы. Наверное, мне пришлось разделиться, чтобы легче переносить такие гигантские вспышки боли…
Гоблин недоверчиво покачал головой.
– Это не ты, Мурген. Все это проделывает кто‑то – или что‑то – помимо тебя. Кроме «кто?», надо бы понять, зачем и почему именно с тобой. Ты не уловил никаких намеков? Как все происходило? Попробуй рассказать поподробнее. Мельчайшая деталь может послужить зацепкой.
– Когда все началось, я был полностью разъят. А затем снова стал Мургеном, переживающим все заново, пытающимся все происходящее занести в Анналы и вовсе ничего не знающим о будущем. Помнишь, как ты сам, мальчишкой, ходил купаться? Помнишь, как это – кто‑нибудь заныривает за спину, чтобы тебя макнуть? Выпрыгивает из воды повыше, рукой упирается в твою макушку, а после всем весом тебя притапливает? А ты, если дело происходит на глубине, вместо того, чтобы прямо идти вниз, изгибаешься под водой и ложишься на живот? Вот так же точно и здесь. Только вот на живот‑то я переворачиваюсь, а выплыть наверх не выходит. Я забываю, что все это проделывал уже множество раз, и всякий раз – точно так же. Может, вспомни я хоть раз будущее, попытался бы изменить ход вещей, или по крайней мере сделать еще копии с моих книг, дабы они…
– Что? – Костоправ навострил уши. Стоит помянуть Анналы – и все его внимание в полном твоем распоряжении. – О чем это ты?
Сообразил ли он, что я помню будущее? Ведь в настоящий момент мои тома Анналов еще целы…
Волна страха и боли захлестнула меня с головой. За страхом и болью последовало отчаянье – оттого, что, несмотря на все прыжки в прошлое и визиты в настоящее, я не могу предотвратить то, что произойдет. Никакая сила воли не способна отвернуть в сторону реку, несущую нас в бездны ужаса.
На несколько секунд я утратил дар речи – столь многое хотел сказать. Затем, хоть и не впрямую, сумел облечь мысли в слова:
– Ты имеешь в виду Роковой Перелесок, так?
Я хорошо помнил этот вечер. Достаточно часто проезжал здесь, чтоб успеть изучить дорогу. Ландшафт, правда, каждый раз слегка варьировался, но далее время вновь превращалось во все ту же неумолимую реку…
– Перелесок? – удивленно переспросил Костоправ.
– Тебе нужно, чтобы я повел Отряд к Роковому Перелеску, верно? Сейчас – пора какого‑то Обманного празднества. Ты полагаешь, что именно здесь может появиться Нарайан Сингх, самое время изловить его – или кого‑нибудь, знающего, где тот прячет своих отпрысков. Хуже всего – твоя уверенность в том, что мы можем убить их побольше и потрепать, как никогда еще не трепали.
В решимости извести Обманников Костоправ был неумолим. Неумолимее даже, чем Госпожа, а ведь из них двоих сильнее была оскорблена она. Когда‑то, давным‑давно, он захотел взять на себя миссию замкнуть кольцо истории Отряда. Он хотел быть тем капитаном, который приведет роту назад, в Хатовар. Однако весь этот кошмар отодвинул его мечту на второй план. И, пока раскручивается паутинно‑тонкая нить ужаса, боли, жестокости и отмщения, Хатовар останется лишь поводом, но не пунктом назначения.
Сейчас он неуверенно разглядывал меня:
– Откуда ты можешь знать про Перелесок?
– Я вернулся назад, зная это.
Это было сущею правдой, вот только «назад» оба мы могли понимать по‑разному.
– Так ты поведешь туда наших?
– Не могу не повести.
Теперь и Гоблин недоуменно воззрился на меня.
Я сделаю то, что просит Костоправ. Я знаю, как все произойдет, однако не могу объяснить им этого. В голове моей поселились два разума. Один ответствененен за эти размышления, другой же тем часом потел, отпуская шкоты и выбирая рифы.
– Сейчас я в полном порядке, – сказал я. – По‑моему, есть способ уберечься от этих приступов. Или, по крайней мере, сделать их менее длительными. Только объяснить я его не могу.
Невелико удовольствие – раз за разом спотыкаться о кромку времени и проваливаться в темные, до жути реальные сны об обороне Деджагора. Пусть даже – превращаясь в безликую, почти слепую к обыденным тогда ужасу и жестокости точку…
Костоправ о чем‑то заговорил, но я перебил его:
– Я явлюсь на заседание штаба через десять минут.
Я ничего не мог сказать им напрямую, но, может статься, хоть что‑то объясню намеками.
Однако я отлично понимал: ничего не изменится. Самое ужасное ждет нас впереди, и я бессилен отвести беду.
Однако в Перелеске я сделаю все, что смогу. А вдруг на этот раз выйдет иначе? Если бы только вспомнить будущее получше да сделать верные ходы…
Ты! Кто бы ты ни был. Ты продолжаешь увлекать меня к истокам боли. Зачем тебе это нужно? Что тебе вообще нужно? Кто ты есть и что ты есть?
Молчишь? Как всегда…

14

Зубаст оказался этот проклятый ветер. Кутаясь в одеяла, мы дрожали, словно беззащитные цуцики. Полный нечисти Перелесок – не то место, где большинству наших ребят хотелось бы пребывать.
Невидимые во тьме, деревья потрескивали и поскрипывали. Стонал, посвистывал ветер, отчего очень легко было дать волю воображению, представив себе многие тысячи замученных и убитых здесь. Стоны ветра – их стоны, мольбы о милосердии, не находящие отклика даже теперь. Того и гляди, мертвые восстанут перед тобою, требуя отмщения живым…
Я, хоть и старался держаться героем, не мог унять дрожи. Укутался поплотнее в одеяло, однако и это не помогло.
– Эй, жопа в сахаре! – насмешливо окликнул меня Одноглазый, словно самому ему, мелкому пакостнику, легче легкого было держать себя в руках. – Если этот твердолобый Гоблин не прекратит там шлендать и не вернется, спущу с него штаны да посажу на глыбу льда!
– Мудрое решение.
– Не будь занудой, Мурген. Я…
Тут резкий порыв ветра заглушил его слова, не дав досказать, что он там задумал.
Дрожали мы все вовсе не только от холода, хотя никто из нас не признался бы в том. Сказывались место, задача и то, что громадная туча накрыла нас, заслонив скудный свет звезд, что был хоть какой‑то подмогой.
Ночь была чертовски темной. А Душилы вполне могли сдружиться с теми, кто правит Тенями. Носила похожие слухи сорока на хвосте. Хотя – скорее не сорока, а громадный черный ворон…
– Слишком много времени потеряли мы в городе, – проворчал я.
Одноглазый промолчал. За него ответил Тай Дэй, но он говорил на своем родном нюень бао.
Ветер донес до моих ушей треск хвороста под ногой.
– Гоблин, черт тебя дери! – гавкнул Одноглазый. – Кончай там шляться! Хочешь, чтоб весь мир узнал, что мы здесь?
Одноглазому плевать, что Гоблина за пять футов уже не слышно, хоть он пляши.
Гоблин, прокравшись к нам, присел рядом со мной. Мелкие желтые зубки его выстукивали дробь.
– Все готово, – шепнул он. – Дело за тобой.
– Тогда лучше бы начинать, – буркнул я в ответ, поднимаясь на ноги. – Пока здравый смысл меня не удержал.
Колени скрипнули. Мускулы не желали расправляться. Я выругался. Слишком стар я стал для этого, хотя среди наших в свои тридцать четыре был еще юнцом.
– Подъем, – сказал я в полный голос, чтобы услышали все.
Знаками в такой темноте не объясниться…
Мы находились с подветренной стороны, да и Гоблин постарался, так что о шуме можно было не тревожиться.
Наши растворились в темноте – так тихо, что на минуту мне даже почудилось, будто я остался совсем один, если не считать ординарца. Мы с ним тоже двинулись вперед. Тай Дэй прикрывал мне спину. Темнота ему вовсе не мешала. Кошачьи глаза у парня…
Меня обуревала уйма самых разноречивых чувств. Я в первый раз командовал рейдом и сомневался, достаточно ли изжил деджагорские впечатления, чтобы справиться. Я до сих пор шарахался от теней и был маниакально подозрителен ко всем, кто не входил в Отряд, сам не понимая отчего. Однако Костоправ настоял, и вот я – здесь, в темном, злобном лесу, с сосульками на заднице, командую первой настоящей операцией Отряда после нескольких лет бездействия. Хотя, если считать, что все наши имели при себе ординарцев‑телохранителей, операцию проводил не совсем Отряд.
Заставляя себя двигаться вперед, я одолел неуверенность в себе. Было, черт возьми, слишком поздно отступать.
Покончив с тревогами на свой собственный счет, я обратился к насущным заботам – по завершении рейда нам надлежало выглядеть наилучшим образом. Если провалим дело, свалить это на обычные песчинки в шестернях – предательство, разнородность и неумелость таглиосцев – уже не удастся.
Я добрался до гребня невысокого пригорка. Руки оледенели, однако тело под одеждой покрывал обильный пот. Впереди замаячил свет. Обманники, ублюдки везучие, у костерка греются… Остановившись, я прислушался, однако не услышал ничего.
Откуда Старик вызнал, что вожди банд Душил соберутся именно на это празднество? Его способность добывать сведения порою пугает. Может, Госпожа постаралась. А может, он и сам обладает некоторым магическим даром, только помалкивает…
– Ну, сейчас посмотрим, годен ли еще Гоблин на что‑нибудь, – сказал я.
Молчание Тай Дэя было яснее всяких комментариев.

Вожаков Обманников должно было собраться около трех‑четырех десятков. Мы непрестанно охотились за ними с тех пор, как Нарайян украл дитя Костоправа и Госпожи. Тогда‑то Старик исключил из употребления слово «милосердие», что прекрасно совпадало с философией Обманников. Хотя, я так думаю, сами они с этим не согласились бы ни на минуту.
Гоблин еще очень даже годился в дело – все часовые дрыхли непробудно. Однако, как всегда, составленный загодя план не совпал с действительностью.
Я полз мимо неуклюжего и большого шалаша, футах в пятидесяти от костра, и тут из этого шалаша выскочил – да так прытко, словно все дьяволы Ада гнались за ним – некто, согнувшийся под тяжестью большого, корчащегося и скулящего узла.
Я узнал этого «некто» тут же.
– Нарайян Сингх! Стоять!
Верно, Мурген! Пусть ноги у него отнимутся от испуга!
Остальные тоже признали его. Поднялся дикий шум. Просто не верилось в такое везенье, хоть меня и предупредили, что в Перелеске может оказаться и самая лакомая добыча. Нарайян Сингх, Обманник номер один, негодяй, за ним Госпожа с капитаном охотились долгие годы, дюйм за дюймом сужая кольцо.
А в этом узле наверняка их дочь…
Я заорал, отдавая приказы. Однако люди, вместо того, чтоб повиноваться, принялись действовать кто во что горазд – в основном погнались за Сингхом. Поднявшийся шум разбудил остальных Обманников. Самые проворные бросились бежать.
К счастью, кое‑кто из наших не бросил постов.
– Ну, теперь‑то согрелся? – спросил Гоблин.
Я перевел дух, краем глаза заметив, как Тай Дэй вонзил тонкий клинок в глаз ничего не соображавшего спросонья Душилы. Он у меня глоток не режет – не любит грязи.
Все было кончено.
– Скольких мы уложили? Скольким удалось уйти?
Я взглянул туда, куда убежал Сингх. Тишина в той стороне не сулила ничего радостного. Изловив его, ребята так бы «ура!» грянули…
Вот проклятье! Рано я, выходит, обрадовался. Если бы мне удалось приволочь его в Таглиос… Если бы желанье да было бы конем…
– Нескольких возьмите живьем, пусть нам сказочек на сон грядущий порасскажут. Одноглазый! Каким манером Сингх вдруг узнал, что мы здесь?
Карлик пожал плечами.
– Откуда мне знать? Может, богиня ихняя его за зад ущипнула…
– Вызнай. Иначе – что командиру скажем?
Хотя – что сказать, всегда найдется…
Тай Дэй подал мне знак.
– Верно. Я и сам об этом подумал.
Взгляд Одноглазого сделался озадаченным.
– Что? – тупо спросил Гоблин.
Ну, наши ведуны, как всегда, на высоте!
– Ребята, вы хоть мотню свою без посторонней помощи отыщете? Шалаш, старички! Шалаш! Не много ли веток для одного карликоубивца с ребенком по колено ростом? Не великоват ли шалашик – даже для живого святого и дочери богини?
Одноглазый мерзко ухмыльнулся:
– Никто больше оттуда не выходил, так? Ага. Что, поджигать?
Прежде, чем я успел ответить, Гоблин заверещал. Я обернулся. Бесформенный сгусток тьмы, видимый только в пламени костра, вырвался из шалаша – и я тут же здорово приложился о землю, сбитый с ног Тай Дэем. Над головой моей полыхнуло огнем. Молнии с сухим треском впились в землю. Воздух вокруг сделался полон огненных шаров.
Затем убийственная тьма поредела и распалась в клочья.
Вот, значит, что заставляло нас дрожать в засаде… Однако, этот раунд мы выиграли.
Я сел и загнул палец.
– Давайте поглядим, что мы поймали. Похоже, нечто занятное.
Ребята мигом развалили шалаш. И конечно же, увидели в свете костра полдюжины сморщенных, малорослых старичков, смуглых, словно жареные каштаны.
– Тенеплеты. В компании с Душилами. Ну не занятно ли?
Старикашки залепетали, выражая полную готовность сдаться.
С тенеплетами мы встречались и раньше. Личным героизмом их порода не отличается.
– Эти тенеземцы – ничего, после того, как выговорят «Сдаюсь», – с ухмылкой сказал один из наших, по имени Грудка. – Наверное, все они там самому нужному по‑таглиосски обучены.
– Кроме Длиннотени, – напомнил я. – Спасибо, Тай Дэй.
Он пожал плечами – у нюень бао, кстати, такого жеста не было.
– Сари хотела бы именно этого.
А вот это – весьма в духе нюень бао. Все, что сделал, свалить на сестринские пожелания, но – ни намека на чувство долга или же дружеские чувства…
– Что с этими делать? – спросил Грудка. – Они нам нужны?
– Сбереги парочку. Самого старшего и еще одного. Гоблин, ты так и не сказал, многим ли удалось удрать.
– Троим. Считая Сингха и не считая малышки. Но одного из троих мы вернем, учитывая, что он прячется вон в тех кустах.
– Подбери. Сведем его к Старику.
Одноглазый саркастически заскрипел:
– Что власть с человеком делает, ай‑я‑яй! Дали ему чуток, так он уже маршалом держится… А помнится, таким зеленым когда‑то был, не успевал овечье дерьмо между пальцев выковыривать – потому как о сапогах и понятия не имел.
Однако, во взгляде его веселья не наблюдалось. Он, словно ястреб, следил за каждым моим шагом. Вернее сказать, словно ворона, хотя именно этой ночью ворон вокруг не было. Что бы там Гоблин с Одноглазым на этот счет ни придумали, сошло у них успешно.
– Да успокойся ты, Мурген, – посоветовал Гоблин. – Дело сделано. Эй, лентяи! Как насчет пары бревнышек в костер подбросить?
И они с Одноглазым, заходя с разных сторон, принялись окружать спрятавшегося Обманника.
Они верно подметили – мне было здорово не по себе. Я был точно тысячелетний старец. Пережить осаду Деджагора было нелегко. Однако и остальные через это прошли… И они видели Могабу, истреблявшего ни в чем не повинных людей. И они страдали от чумы. И они лицезрели людоедство и человеческие жертвоприношения, предательства и измены, и все прочее… И прошли через все это, не позволив кошмарам одержать над собою верх.
Я должен совладать с собой. Должен как‑то от всего этого отрешиться и взглянуть с более отдаленной точки зрения. Однако в сознании моем творится нечто – за пределами контроля и даже понимания. Порою я чувствую, будто меня – не один, все эти «я» дико перемешаны и сидят себе там, за спиною меня настоящего, наблюдают… Может, у меня вообще нет ни единого шанса полностью восстановить здравость ума и твердость памяти.
Гоблин уже шагал обратно, вместе с Одноглазым ведя какого‑то человека сплошь из костей да кожи. Да, теперь не многие из Обманников умудряются сохранить форму. Нигде‑то у них друзей нет. Охотятся за ними, словно за вредными хищниками, и за их головы объявлены огромные вознаграждения.
Гоблин расплылся в своей жабьей улыбке.
– Краснорукого мы тут словили, Мурген. Что скажешь?
Я обрадовался: пленник был из главных. Красная кисть означала, что он уже ходил в Душилах, когда Нарайян Сингх обманом убедил Госпожу в принадлежности ее к их культу, а Обманники всерьез поверили в то, что ее еще не родившееся дитя – дочь богини Кины.
Однако Госпожа сумела отметить каждого Душилу краснотою на кисти руки, чтобы впоследствии никто не смог скрыться. И от метки удавалось избавиться лишь вместе с рукой. Однорукому же Душиле не управиться с румелем – шарфом‑удавкой, инструментом священного промысла Обманников.
– Старик будет доволен.
Краснорукий должен быть в курсе всех внутрикультовых дел.
Я протиснулся ближе к костру. Тай Дэй, покончив с лишними тенеплетами, устроился рядом. Насколько Деджагор изменил его? Я никак не мог вообразить его иным – таким, каков он есть, угрюмым, молчаливым, беспощадным и безжалостным, он, по‑моему, был с самого рождения.
Гоблин, как мне удалось подметить, вел себя, как и прежде, наблюдая за мной краешком глаза, но делая вид, что занят чем‑то еще. Что они такое с Одноглазым высматривают?
Коротыш вытянул руки к огню.
– Эх, хорошо!

15

Паранойя сделалась нашим образом жизни. Мы превратились в подобие нюень бао. Мы не доверяли никому. И не позволяли никому быть в курсе наших дел, не убедившись наверняка в характере его отношения к нам. Особо старались держать поглубже в неведении наших нанимателей, Прабриндраха Драха и его сестру, Радишу Драх.
Незаметно протащив пленных в город, я спрятал их на складе неподалеку от реки, принадлежавшем дружественному Отряду шадариту‑рыбнику и отличавшемся весьма специфическим запахом. Люди мои разошлись по своим семьям либо куда‑нибудь выпить пивка. Я был доволен. Одним молниеносным и коварным ударом мы уничтожили девять десятых Обманной верхушки. Мы едва не взяли этого изверга, Нарайяна Сингха. Я лично был на расстоянии хорошего плевка от ребенка Костоправа. И потому, ничуть не кривя душою, могу рапортовать, что все прошло хорошо.
Тай Дэй пинками поверг пленных на колени и сморщил нос.
– Это точно, – согласился я. – Однако тут нет и половины той вони, что стоит в ваших болотах.
Таглиосцы считают за дельту реки собственно Таглиос, однако нюень бао с этим не согласны.
Тай Дэй хмыкнул. Шутку он мог понять не хуже любого другого человека.
Выглядит он далеко не внушительно: тощ, длиннолиц, угрюм и неприветлив. На целый фут ниже меня и на восемьдесят фунтов легче. Его черные волосы коротко острижены и торчат ежиком. Да и дело свое знает туго. Я куда симпатичнее.
Рыбник‑шадарит привел к нам капитана. Костоправ за эти годы заметно постарел. Надо бы приучиться называть его командиром или начальником – неудобно звать Стариком человека, который действительно стар, верно?
Одет он был шадаритским кавалеристом: тюрбан и простая серая одежда. Тай Дэя смерил холодным взглядом – сам он не обзавелся ординарцем из нюень бао. Саму идею счел малопривлекательной, несмотря даже на необходимость маскироваться, когда желал пройтись по городу в одиночестве. Ординарцы – не в ротных традициях, а насчет традиций Костоправа не переупрямишь.
Хотя – какого черта? Все офицеры Хозяев Теней нанимают телохранителей и ординарцев. Порой даже по нескольку. Просто жить без них не могут.
Тай Дэй ко взгляду Костоправа отнесся вовсе бесстрастно; присутствие великого диктатора его ничуть не трогало. Очевидно, он считал так: «Он – человек. Я – человек. Оба мы изначально равны».
Костоправ осмотрел захваченных:
– Рассказывай.
Я изложил ход событий:
– Только Нарайяна я упустил. А ведь совсем близко был. У этого ублюдка наверняка ангел‑хранитель имеется – разве можно ускользнуть от сонных чар Гоблина? Мы гнались за ним два дня, но даже Гоблин с Одноглазым не могут держать след вечно.
– Ему помогли. Может, дьявол‑хранитель. А может, и его новый дружок, Хозяин Теней.
– Как вышло, что они вернулись в Перелесок? Откуда ты узнал об этом?
Я ждал ответа наподобие: «Большой черный ворон на хвосте принес».
(За Костоправом по‑прежнему всюду следуют вороны, хотя теперь их не так много, как раньше. Он беседует с ними. Иногда они даже отвечают, как он сам утверждает).
– Ну, должны же были когда‑нибудь… Они – рабы своей веры.
Отчего именно на этот  Фестиваль Огней? Откуда тебе было знать?
Но я не стал настаивать. На капитана давить не стоит. Он в старости сделался капризным и скрытным. Он и в собственные Анналы не всегда записывал всю правду, касавшуюся личных дел.
Он пнул одного из тенеплетов.
– Один из любимых духоделов Длиннотени. Надо было сообразить, что у него их маловато осталось, чтобы так разбрасываться.
– Я полагал, они не ожидают нашего налета.
Костоправ дрогнул губами, пытаясь улыбнуться, но вместо улыбки вышла злобная, саркастическая усмешка.
– У него сюрпризов хватает… – Он пнул Обманника. – Ладно, прятать их мы не будем. Отведем во дворец… Что такое?
Спину мою ожгло холодом, словно снова налетел ледяной ветер из Рокового Перелеска. Не знаю отчего, однако у меня возникло предчувствие – самого дурного толка.
– Не знаю… В общем, командир – ты. Что‑нибудь особое в Анналах отметить?
– Мурген, летописец теперь – ты. Пиши, что напишешь. Если мне не понравится, я скажу.
Не похоже. Я отсылал ему все, что записывал, однако вряд ли у него руки доходили до чтения.
– Ты не отметил ничего особенного? – спросил он.
– Холодно там было.
– И этот мешок соплей верблюжьих, Нарайян Сингх, снова ушел от нас. Значит, так и запиши. Он и его присные вернутся в нашу повесть прежде, чем мы покинем ее. Надеюсь, тогда мы его поджарим. Ты ее видел? С нею все в порядке?
– Все, что я видел, это – узел, который волок Нарайян Сингх. Думаю, то была она.
– Должно быть. Он ни на минуту не спускает с нее глаз. – Костоправ изо всех сил делал вид, что ему все равно. – Тащи этих во дворец. – Холод снова пронзил меня. – Я оповещу стражу о твоем приходе.
Я обменялся взглядами с Тай Дэем. Дело может принять плохой оборот. Уличный народец наверняка узнает пленных. А пленные эти могут иметь друзей. И врагов, несомненно, нажили много. Могут и не дойти до дворца. И мы – тоже.
– Передавай жене привет от меня, – говорил тем часом Старик. – Надеюсь, новые апартаменты пришлись ей по вкусу.
– Еще бы.
Меня затрясло. Тай Дэй нахмурился.
Костоправ извлек из‑за пазухи бумажный свиток:
– Это прислала Госпожа, пока ты был в отлучке. Для Анналов.
– Наверное, что‑то большое сдохло…
– Ты это сделай как надо, – с усмешкой сказал он, – и вставь в Анналы. Только не так, чтобы она опять выглядела лучше всех. Терпеть не могу, когда она меня побивает моими собственными доводами.
– Это я знаю.
– Одноглазый заявил, что, кажется, вспомнил, где посеял свои бумаги в ту пору, когда полагал, что продолжать Анналы придется ему.
– Это он уже не в первый раз вспоминает.
Костоправ снова усмехнулся и удалился.

16

Вокруг незаконченного частокола сгрудились четыре сотни человек при поддержке пяти слонов. До ближайшего аванпоста своих – сутки изнурительного марша на север. Лопаты вгрызались в землю. Бухали молоты. Слоны снимали бревна с фургонов и помогали устанавливать их. Только волы бездельничали, отдыхая под упряжью.
Только что появившемуся укрепрайону едва исполнился день, и был он последней опорной точкой бесконечного таглиосского рейда в глубь территории Страны Теней. Завершена была лишь дозорная башня, с вершины которой наблюдатели неустанно следили за южным горизонтом. Общее напряжение, дурные предчувствия, запах смерти витали в воздухе.
Среди солдат не было новичков. Никто не обращал внимания на свои нервы. Мандраж перед боем – и победой – успел войти в привычку.
Дозорный пристальнее вгляделся в горизонт:
– Капитан!
Человек, отличный от прочих лишь цветом кожи, бросил лопату и поднял взгляд. Настоящим именем его было Като Далиа. В Черном Отряде его называли Бадья. Власти родного города разыскивали его за самую обычную кражу. Здесь же он был военным советником и командиром батальона таглиосской погранохраны и сумел снискать репутацию дельного офицера, который и задачу выполнит, и людей приведет назад живыми.
Вскарабкавшись на смотровую площадку, Бадья перевел дух:
– Что там?
Дозорный указал вдаль. Бадья сощурился:
– Лучше расскажи, сынок. Глаза уже не те, что прежде.
Он не мог разглядеть ничего, кроме невысоких, покатых гребней Логрских Холмов да нависших над ними редких облаков.
– Смотри.
Бадья доверял своим солдатам – он сам тщательно отбирал их.
Самая маленькая тучка плыла пониже прочих, волоча по холмам косую тень. И направлялась она не совсем туда, куда шествовало все остальное ее семейство.
– Движется прямо на нас?
– Похоже, господин.
Бадья привык доверять своей интуиции. Всю эту войну она исправно служила ему и теперь подсказывала, что тучка таит в себе опасность.
Спустившись вниз, он отдал приказ готовиться к отражению нападения. Строительная рота, хоть и не являлась боевым подразделением, отступать не желала. Порой репутация Бадьи работала против хозяина. Пограничники его весьма преуспевали, грабя приграничные земли. Другие тоже желали получить свою долю.
Бадье пришлось пойти на компромисс. Один взвод с животными, слишком ценными, чтобы рисковать ими, был отослан на север. Прочие работники остались. Бреши в частоколе перекрыли перевернутыми фургонами.

Туча двигалась прямо к ним. В тени ее, как и в волочащемся за нею шлейфе дождя, ничего нельзя было разглядеть. От нее веяло холодом. Таглиосских солдат пробрала дрожь; чтобы согреться, они принялись прыгать на месте.
В двухстах ярдах от рва, в скрытых от постороннего глаза окопчиках, освещенных особыми светильниками, дрожали от холода команды из двух человек каждая. Один из каждой пары нес вахту.
Дождь и сумрак неумолимо надвигались. За стеною ливня шириной в несколько ярдов дождь превращался в мелкую морось. Появились и люди – печальные, бледные, оборванные, неприкаянные, горбящиеся от холода старцы с безнадежностью во взглядах. С виду можно было сказать, что им пришлось провести под дождем всю свою жизнь. Тронутое ржавчиной оружие они несли, словно давно надоевшую, бесполезную обузу. Это войско вполне могло сойти за армию ходячих мертвецов.
Шеренга их миновала потайные окопчики. За нею следовали всадники примерно такого же вида, двигавшиеся, словно зомби. Далее шла основная масса пехоты. За нею – слоны.
У людей в окопах были арбалеты с отравленными стрелами. А на слонах не имелось подбрюшной брони. Яд причинял сильную боль, и обезумевшие животные ринулись вперед, сквозь собственную пехоту, не имевшую никакого представления о том, что взбесило слонов.
Затем крохотные Тени обнаружили окопы и попытались пробраться внутрь. Сиянье светильников заставило их отступить. Удаляясь, они оставляли за собою леденящий холод и запах смерти. Однако им удалось отыскать такие, где дождь загасил светильни. И там, в готовых уже могилах, лежали мертвецы, чьи лица исказили гримасы предсмертного крика.
Тем временем Госпожа встретила на пути работников, отправленных на север, и, выслушав их рассказ, отметила появление тучи:
– Может, это и есть то, за чем мы охотимся, – сказала она товарищам. – Едем!
С этими словами она пришпорила своего скакуна. Тот пустился в галоп. Громадный вороной, выпестованный в волшебных конюшнях в бытность ее императрицей севера, быстро оставил прочих далеко позади.
На скаку Госпожа размышляла о туче. Три подобных тучи были замечены возле городов, где передовые отряды таглиосцев были застигнуты врасплох. Токи темной силы были проведены сюда задолго до того, как тенеземцы оставили эти земли. Эти токи гнали людей в бой – пусть даже помимо их собственной воли.
Зная теперь об этом, Госпожа легко могла смешать и рассеять их, однако решила не делать этого. Пусть наступают. Это обойдется Хозяевам Теней куда дороже, чем таглиосцам.
Длиннотень должен бы это понимать.
Жеребец перепрыгнул перевернутый фургон, и Госпожа оказалась в лагере пограничников. Она спешилась. Изумленный, Бадья подбежал встретить ее. Выглядел он, словно осужденный, чью казнь отсрочили в последнюю минуту.
– По‑моему, это Ревун, – сказал он.
– Но – зачем? – Спешившись и вытащив из седельной сумы доспехи, Госпожа принялась переодеваться прямо посреди лагеря. – Чего он надеется достичь?
– Полагаю, лейтенант, вопрос – не «зачем», но – «за кем».
Хоть Госпожа и командовала армиями, в Отряде она носила лейтенантское звание.
– За кем… Да! Конечно же!
Каждым потерянным подразделением командовали солдаты Черного Отряда. Семеро наших братьев пали.
– Они истребляют нас!
Поверье о непобедимости Отряда – спинной хребет боевого духа таглиосцев и злая собака на поводке таглиосских политиков.
– Неплохо задумано. Должно быть, идея Ревуна. Он любит глаза отводить…
Бадья помог ей облачиться в доспех – украшенный готическим орнаментом, блестящий вороненой сталью и слишком красивый, чтобы быть полезным в ближнем бою. Однако она воевала против волшбы, а не человека. И потому доспех был покрыт многими слоями защитных заклятий.
Дождь пошел, стоило ей надеть шлем. По специально проточенным в поверхности доспеха каналам заструились огненные нити. Вслед за Бадьей она поднялась на сторожевую башню.
Рев дождя оглушал. Звуки боя приближались. Не обращая на все это внимания, Госпожа устремила свои заклинания на поиски волшебника, имя которого было Ревун. Это древнее и злобное существо оставалось вне досягаемости взоров, однако, несомненно, находилось неподалеку. Она едва ли не чуяла его запах.
Возможно ли, чтобы он научился сдерживать рев?
– Вот изловлю я тебя, ублюдка. И тогда…
Меж струями дождя сгустился, заскользил туман, закипая всеми цветами радуги, становясь все ярче и полноцветнее, словно некий безумный живописец разбрызгал в воздухе акварельные краски.
Из самого сердца грозы раздались вопли.
Грозовой фронт остановился. Крики скрытых цветным туманом солдат стихли. Волшебство Госпожи подчинило себе токи силы Хозяина Теней, заставив их убивать.
Ревун же, пытаясь избежать радужной смерти, понесся на юг, прогрызая себе путь вперед, вдоль токов силы. Госпожа пустила в него наспех составленное убивающее заклятье, однако оно не причинило ему вреда – слишком тяжеловесен был Ревун. Однако это заставило его двигаться быстрее. Госпожа выругалась – точь‑в‑точь как любой солдат, испытывающий разочарование.
Дождь прекратился. Один за другим начали прибывать уцелевшие таглиосцы, чей благоговейный страх перед учиненной резней скоро сменялся ворчанием, вызванным надобностью копать столько могил – из тенеземцев живыми были найдены лишь несколько.
– Пусть посмотрят на светлую сторону своего положения, – сказала Госпожа Бадье. – За захваченных животных полагается денежное вознаграждение.
Скотина тенеземцев, за исключением слонов, не слишком‑то пострадала в бою.
Непрощающий взгляд Госпожи устремился к югу.
– Ничего, старина. В следующий раз.

17

…падаю… снова…
Пытаюсь уцепиться… Слишком устал. Усталость делает настоящее таким скользким…
Обрывки.
И даже – не настоящего.
Прошлого. Не столь уж давнего.
Задница отмерзшая. Упустил этого негодяя, Нарайяна.
Госпожа в игре – там, на юге.
Рыбой смердит.
Спящий. Визжащий Обманник. Мертвые.
Лишь воспоминания – но радостней, чем нынче вечером. Слишком много здесь боли.
Это – мое откровение.
Скольжение.
Глаза закрываются, и ничего не могу поделать с этим. Слишком силен зов.

Эти столпы можно принять за останки во прах поверженного города. Но – нет. Слишком мало их, и слишком беспорядочно расставлены они по равнине. И ни один не рухнул еще, хоть многие жестоко источены клыками голодных ветров. 
Во вспышках молний, в сияньи ли рассвета либо заката, стелющегося по кромке небес, тончайшие буквы сверкают золотом на тех столпах. 
Таково их бессмертие. 
Наступает тьма, и ветер умирает. Наступает тьма, и тогда молчанье правит сияющим камнем. 

18

…уносит…
Громадный водоворот затягивает вглубь.
Проталкивает… Значит, лживо было обещание прекращения боли?
Не могу противостоять.
Все – ложь. Бесконечная ложь.
Бурые, изодранные, хрусткие от засохшей крови страницы. Агония. Трудно стоять на якоре в такую бурю.

19

Вот ты где! Куда запропал? Добро пожаловать обратно. Идем‑идем! Вот‑вот начнется. Все актеры на местах. Орудия готовы к бою, а заклятья сплетены и готовы к употреблению – да в таком количестве, что достанет на целый арсенал. Грандиозная будет ночь!
Гляди, гляди! Помнишь их? Ну Гоблин с Одноглазым, ведьмаки! Но – вправду ли это они? А то – вон еще двое, точно таких же. А вон там! И там! И там! Раз, два – целых три Мургена!
Нет. Определенно нет. Ты этих двоих яичницу жарить не учи. Они народ дурачат с тех пор, когда прабабка твоей бабки была еще маленькой, вонючей неожиданностью для всех твоих, сколько‑то там раз «пра»‑дедов. Это они зачаровали всю эту часть города. Будь ты тенеземским солдатом, ни за что не отличишь фикции от настоящих людей, пока кто‑то из них не всадит в тебя нож.
А вон, гляди, Ворон с Молчуном! Оставили нас многие годы назад. А там – старый капитан, он мертв с самой Арчи. Нет, тенеземцев ими не запугать. Южане о них просто никогда не слыхали.
Что?
Верно. Совершенно верно. Их и из наших‑то сейчас никто не помнит, разве что Масло с Ведьмаком. Но это неважно. Суть в том, что их видно, и вряд ли кто сможет сказать, кого из них стоит опасаться, а кто – просто миражи.
Это, видишь ли, первая проба. Большой эксперимент, прибереженный специально на тот случай, когда Тенекрут атакует нас всеми силами.
Да. Да. Не так давно нам здорово досталось. Но тогда он еще не собирался всерьез истреблять нас. То была просто разведка боем, чтобы как следует спланировать этот штурм.
Грандиозное будет представление.
О нет, более в Деджагоре нигде нет призраков. Могаба бы не потерпел. Он не считает их оружием. Он представления не имеет, как на самом деле действует Отряд. Зациклился на своих понятиях о рыцарственности и видит войну просто большой смертельной забавой, по твердым правилам чести. Вот и будет биться в защиту своих правил с каким‑нибудь тенеземским богатырем, если только Тенекрут озаботится прислать его.
О, гляди! Вот этот – интересный! Видишь того, безобразного? Это – Жабодав. Вот кто взаправду подлее дьявола. И Хромой! Вот это да! Восхитительно! Если под личиной Тенекрута скрывается кое‑кто, попадавшийся Отряду и раньше, то он, спровоцированный этими миражами, себя выдаст.
Нет, конечно же, Хозяева Теней не станут рисковать целым королевством, решая его судьбу в поединке меж двумя людьми. Их ставленник может и проиграть.
Да, Могаба в отношении некоторых вещей наивен. К тому ж, как генерал, он надменен, жесток и бесчувствен.
У‑у‑у, слышишь трубы? Идем на бастион, посмотрим поближе.

Нет. Они – обычные ребята. Ну, можно сказать, что, будь они особенными, так, первое дело, не были б сейчас в этой армии, однако это не совсем так. Мало у кого из этих парней был выбор. Их заставил завербоваться единственно страх перед Хозяевами Теней.
Конечно, кто спорит… Они от этого не менее опасны для врага. И камень, рухнувший, черт побери, с небес, может пристукнуть.
Да, нынче, определенно, заваривается большое дело. Тенекрут бросит на нас всех своих, до единого. Может, и Тени с Вершины явятся им на подмогу.
Летучие мыши! Ха! И вороны. Кто же за кем охотится?.. Пригнись! Едва не достала тебя. Они – повсюду. Никогда их еще не бывало так много.
Что там за хай? А, пустяки. Бадья орет на одного из Мургенов, чтобы не высовывался, ему, мол, лень трупы туда‑сюда по лестнице таскать.
Вот начался заградительный обстрел. Тенеземцам здорово досталось от третьей и четвертой когорт Первого Легиона. Хорошие полки. Они им покажут, что такое бой.

20

Ух ты, словно дождик с градом, верно? И где они только набрали такую уйму стрел и дротиков?
Если нам дадут передышку перед штурмом, джайкури выйдут собирать стрелы с дротиками. Пока тенеземцы не положат конец их занятию.
Нет, Могабы джайкури не любят. Как и таглиосцев с Черным Отрядом. Больше всего им хочется, чтобы все мы убрались восвояси. Только вот есть у них пакостные предчувствия насчет того, что будет, если Тенекрут снова возьмет город. Посему они нам как бы помогают, но толку от них маловато. Пока что.
Полагают, ежели малость помогут, Могаба не так яро будет гнать их из города, когда ему снова ударит в голову.
Небо, говоришь? Черно, говоришь, словно сердце жреца? О да, верно. Ночка благоприятствует. Раньше они всегда пользовались выгодами от полной луны. Тут‑то и начнется самая дьявольщина: Хозяева Теней собираются спустить на нас своих любимых зверушек. Или просто хотят нагнать на всех ужас перед возможным появлением Теней.
Видишь, как забегали? Сегодня джайкури знают, за что драться. Если они окажутся втянутыми в настоящий бой, он может выйти жестче, чем ожидают Могаба или Тенекрут.
Ух‑х! Что это?
Взгляни. Что за чертовщина? Вон те багровые отсветы над холмами… Идут. Идут за своей пайкой мясца Черного Отряда.
По‑твоему, нет? Может, ты и прав. Может, это затем, чтобы связать Отряд, пока Тенекрут займется тем, что помягче.
Взгляни‑ка вниз, сколько их. Словно муравьи! И обстрел прекратился.
Верно, теперь орудия меняют позиции, чтобы поддержать атаку на главном направлении.
Смотри за отсветами. Ярче делаются… Хотя – нет. Теперь удаляются. И не похоже, чтобы кто‑либо еще заметил их. Странно, странно…
О, снова. Наверное, это сигнал для тенеземских офицеров. Шум сразу стал заметно громче.
Это‑то мне и не нравится. Теперь они всем скопом двинулись на штурм.
Хо! Глянь‑ка, и до нас дело дошло. Что? Ну да, свет. Не видишь? Там, за зубцами.
Да, вижу. Опять твоя правда. Этот – не такой. Этот – словно холодный свет полной луны, слегка подернутой голубоватой дымкой. Ага, и туман наблюдается… как бывает осенью… Ну вот. Теперь он так ярок, что можно разглядеть, что творится на дальней стене.
Да. Бой. Значит, они уже закрепились там. И резервов, чтобы подослать туда, у Могабы нет.
Пожалуй, пришла пора свернуться калачиком, дружище, и поцеловать на прощание собственную задницу.

21

Проклятье! Я только сейчас понял, что, начиная эти записки, позабыл об известной фразе, которой Ворчун всегда начинал новый том. Итак, вот она:
«В те дни Отряд служил Прабриндраху Драху Таглиосскому, княжествовавшему над землями, что были обширнее многих империй, а занят был защитой и обороной недавно взятого в бою града Деджагора».
Надеюсь, князю и его преподобной сестрице Радише хотя бы икнется как следует.

22

Стрелы посыпались на нас дождем. Все защищавшие наш участок сбились с ног, дабы вернуть южанам хоть часть. Иллюзорные двойники тоже усердно создавали видимость деятельности. Забавно, как они среди всего этого остаются невредимыми.
– Одноглазый! Гоблин! – завопил я. – Где вы там, дятлы пустоголовые? Что там творится? – В этот момент сквозь Мургена в дюжине ярдов от меня пролетела хлипкая стрела. – Что за свет такой?
Чем бы он ни был, у меня возникло ощущение, что дела наши много хуже, чем кажутся.
Любимые мои ведуны не отвечали.
– Рыжий, подбрось‑ка туда огоньку. Посмотрим, кто там, в темноте, шастает, пока мои уже не столь любимые ведуны не обеспечат освещение. Бадья! Куда Гоблина с Одноглазым унесло?
Десять минут назад возле меня отчаянно бранились целых три пары. Теперь все они куда‑то подевались, а тенеземцы внизу сидели тише мыши.
Рыжий заорал, зовя Лофтуса с Клетусом. Одна из их машин ухнула, и огненный шар, описывая дугу, полетел за стену с единственной целью – высветить, чем там, во тьме, занят противник.
– Я видел, они спускались по лестнице, – прогудел Ваше Сиятельство.
– За каким?..
Не время разгуливать взад‑вперед!
– А… Пошли потолковать с Пирми и кое с кем из кавалерийской бригады.
Я только головой покачал. Удавлю мерзавцев. Прямо посреди боя…
Благодаря огненному шару выяснилось, что тенеземцы отступили от стены. Значит, стрелять – только даром снаряды тратить. Южане наладили машины для забрасывания на стены связок крючьев. При восьмидесятифутовой высоте да опытных солдатах наверху – глупо, однако, коли желают, возражать не станем. Я был твердо уверен: сколько б веревок они ни забросили, мы обрежем или отцепим все.
– Гоблин!
Черт бы его побрал! Желаю знать, что это там за свет!
Тенеземцы не стали подниматься на стену. Они двинулись на штурм по земляным насыпям. Неудивительно, они ведь сооружали их с самого начала. Обычная осадная работа и, кстати, довод за то, чтоб твой шибко умный, шагающий в ногу со временем князь выстроил себе крепость на скале, мысу либо острове. Естественно, последнюю дюжину футов осаждающий перейдет по мосткам, которые в случае угрозы контратаки сможет оттащить назад.
Огненный шар врезался в землю в четырехстах футах от стены и продолжал гореть, освещая округу, пока южане не забросали его песком, заготовленным для тушения наших зажигательных снарядов.
– Одноглазый! Где же он? Клетус, продолжай в том же духе. Кто у нас за гонца? Нога? Ступай, отыщи Гоблина с Одноглазым… Нет, стой. Вот один из этих маломерков безмозглых.
– Звали, ваша милость? – осведомился Одноглазый.
– Ты что, пьян?! Готов, наконец, браться за дело? – Свечение по ту сторону, сделавшееся еще более зловещим, он заметил без моей подсказки. – Что это такое?
Одноглазый поднял руку:
– Терпение, чертоголовый.
Туман – дымка? пыль? – сгустился и двигался по направлению к городу. Свет стал ярче. Ничего особо вдохновляющего не произошло.
– Говори, старина. Не время рассусоливать.
– Это дымка, Мурген, никакой не туман. И она не скрывает свет – свет исходит от нее.
– Чушь собачья. В их лагере…
– Это – нечто другое, Мурген. Здесь работают две вещи одновременно.
– Три, недоумок, – заявил подошедший во всей красе Гоблин, от коего явственно попахивало пивком.
Как видно, на тайной пивоварне дела шли замечательно, с кавалеристами все устроилось благополучно, и они с Одноглазым могли порой устраивать себе увольнения, пока все остальные в Черном Отряде обороняют Деджагор.
Бог им в помощь, если Могаба узнает, что они делают с отложенным для лошадей зерном. Пальцем не шевельну ради их спасения.
– Что?! – гавкнул Одноглазый. – Мурген, этот тип – сплошная ходячая провокация!
– Гляди сам, пустая голова, – возразил Гоблин. – Уже начинается.
Одноглазый замер и испуганно ахнул. Я, будучи невеждой в черной магии, уловил суть происходящего не столь быстро.
В клубах сияющей пыли змеились тончайшие тени, и меж ними сновало взад‑вперед нечто – наподобие ткацкого челнока либо паука. Паутина – или же сеть – что‑то такое возникало в сверкающей пыли.
Недаром его зовут Тенекрутом…
Мерцающее облако разрасталось, делаясь ярче.
– Вот пакость, – пробормотал Гоблин. – Что будем делать?
– Именно это я уже пять минут пытаюсь из вас, клоунов, вытянуть! – рявкнул я.
– Ну!..
– Может, сюда обратите внимание, если там ничего сделать не можете? – заорал Бадья. – Мурген, эти дурни забросили слишком много веревок; мы не справляемся… А, ч‑черт!
Еще одна волна крючьев, просвистев в воздухе, накрыла стену. На мгновение веревки натянулись – определенно, какой‑то идиот пытался взобраться наверх.
Ребята усердно работали ножами, мечами и топорами. Двойники торчали вокруг с самым угрожающим видом. Кто‑то из наших проворчал, что, имей он хоть каплю ума, наточил бы ножи загодя.
– Меньше бы по бабам шлялся, на все бы время нашлось! – напомнил Рыжий.
Я принялся рубить веревки, однако не забывал оглядываться, присматривая за свечением и паутиной, сплетавшейся внутри него.
Гоблин взвыл – его чиркнуло посланной из‑за стены стрелой. Рана на щеке была самой пустячной – стрелы достигали нас уже на излете. Гоблин был зол оттого, что судьба осмелилась показать ему спину.
Он заплясал на месте. Могущественные заклятья, исторгаемые его устами, словно бы окрасились в нежные радужные тона. Он воздевал руки, на губах его выступила пена. Он визжал, прыгал, хлопал в ладоши…
И двойники его проделывали то же самое. Балаган вышел грандиозный.
От Гоблиновых заклинаний все веревки на три сотни ярдов вокруг вспыхнули ярким пламенем. Там, где взаимоотношения с противником начинали вызывать тревогу, это пришлось кстати, но изо всех остальных отнюдь не исторгло восторженных возгласов. Временные оборонительные сооружения начали разваливаться. Наши машины – тоже, уж они‑то включали в себя множество веревок. Некоторые из ребят были веревками подпоясаны, а некоторые – обуты в веревочные сандалии. Конопля – вообще штука распространенная. Кое‑какие придурки, вроде Одноглазого, даже курят ее. Кстати, он не уделил происходящему никакого внимания – разве что сладко улыбнулся по поводу побочных эффектов Гоблиновой недогадливости. Одноглазый, не отрываясь, глядел на свечение, поднимавшееся над неприятельским лагерем, а затем начал что‑то бормотать.
– Давай, давай, дурная твоя голова, – рыкнул я на него, – ведь не первую сотню лет занимаешься этой ерундой! Что мы имеем?
Впрочем, не было нужды и спрашивать – паутину теней, соткавшуюся в облаке светящейся пыли, не разглядел бы теперь только слепой.
– Может, уже пора отправляться под землю, – предположил Одноглазый. – Одно могу сказать точно: мы с недомерком ничего не станем предпринимать против этой гадости. Длиннотень здорово попотел, чтобы приготовить ее. И обстановочка тут вскорости станет очень нездоровой.
С этим Гоблин был вполне согласен.
– Если завалим входы и зажжем белые светильни, то продержимся до рассвета.
– Значит, это – какая‑то магия Теней?
– Похоже, что так, – отвечал Гоблин. – Только не проси рассмотреть поближе – не охота мне привлекать внимание.
– Боже тебя упаси рисковать. Может хоть один из вас предложить нечто более практичное?
– Более практичное?! – брызжа слюной, заорал Одноглазый.
– У нас тут, видишь ли, бой.
– Можно уйти в отставку, – предложил Гоблин. – Или сдаться. Или предложить им поменяться местами.
– Или принести какому‑нибудь из кровожадных божков Ишака с Лошаком человеческую жертву. Этак в полпинты, не больше.
– Знаешь, Мурген, чего мне вправду не хватает, с тех пор как нет Костоправа?
– Ты все равно скажешь, хочу я слушать или нет.
– Ты чертовски прямолинеен. Мне не хватает его чувства юмора.
– Погоди‑ка. Его чувства юмора? Шутишь! Какое там чувство юмора… Он…
– Он знал, что никто из нас не оставит этот мир живьем, Мурген. И никогда не воспринимал себя слишком всерьез.
– Ты точно говоришь о нашем Старике? Костоправ! Отрядный летописец и главный костоправ в свободное время! Он, по‑твоему, был кем‑то вроде шута?
Пока мы так грызлись, весь остальной мир спешно устраивал свои дела. То бишь наше положение ухудшалось с каждой минутой. Присущая человеку слабость – продолжать спор, хоть гори все вокруг огнем – стара, как само время.
– Ну, вы тут можете пререкаться сколько угодно в свое удовольствие, – вмешался Одноглазый, – а я намерен пригласить ребят спуститься вниз, малость поправиться пивком да сгонять пару конов в тонк.
С этими словами он указал скрюченным черным пальцем вниз.
Мерцающая пыль с безжалостной паутиной внутри начала выгибаться, накрывая город. Она разрослась настолько, что вполне могла накрыть всех нас.
Воцарилась мертвая тишина.
Все люди в городе и вне его с ужасом смотрели на паутину теней.
А Тенекрут, несомненно, был полностью поглощен своим смертоносным творением.
Нажим тенеземцев ослаб – видно, решили отстояться в сторонке, пока хозяин облегчает им работу.

23

Очень скоро темная паутина накроет весь Деджагор…
– Одноглазый! Гоблин! Новых идей нет?
– Может, богам помолимся? – предложил Гоблин. – Раз уж ты не позволяешь залечь по берлогам…
– А можно поглядеть, не переменил ли Могаба мнение и не позволит ли нам поиграть с его машинами, – протянул Одноглазый. От таглиосских расчетов проку действительно было мало. – Может, удастся отвлечь Тенекрута…
– Вы, налагая чары на входы в подземелье, о Тенях не забыли?
Я знал, что не забыли. О Тенях мы всегда помнили в первую очередь. Однако, следовало убедиться еще раз. За Гоблином с Одноглазым глаз да глаз нужен…
Начали возвращаться небольшие отряды, предпринявшие долгое и опасное путешествие сквозь ночь в поисках уцелевших веревок.
– Да. Уж как смогли. Ты уже созрел спускаться вниз и начинать голодать?
За дурными знамениями следуют плохие приметы. Если Гоблин с Одноглазым даже не тратят времени на свары, положение и вправду – хуже некуда.
Внезапно по всему городу и на равнине поднялся ропот.
Над лагерем тенеземцев поплыл, медленно вращаясь, сияющий световой кристалл с темным ядром. Из ядра его в гигантскую паутину заструилась, пульсируя, чернота.
Словом, когда розоватые отсветы снова показались над холмами, в ту сторону никто не глядел. И не замечал их, пока они не сделались столь ярки, что во много раз опередили свечение Тенекрутовой пыли.
А полыхали они позади двух странных всадников, чьи гигантские тени ложились на самую ночь. Над ними кружили вороны. Две, самые крупные, восседали на плечах всадника, что повыше.
На какое‑то время все затаили дыхание. Даже у Тенекрута, могу спорить, дух перехватило – он наверняка не более моего понимал, что происходит.
Багряные сполохи померкли. К Деджагору, распрямляясь и вытягиваясь, словно змеиный язык, устремилось щупальце из розового света. Когда один его конец приблизился к нам, другой оторвался от сполохов. Тогда щупальце, с неподвластной взгляду быстротой рванулось вперед и со скрежетом врезалось в светящийся кристалл Тенекрута. Дальний край волшебного сооружения ослепительно вспыхнул, словно бы в воздух подбросили разом множество бочонков с горящей нефтью.
И тут же темная паутина, распростертая над нашими головами, начала съеживаться, устремляясь назад, к останкам светового кристалла.
Гнев Хозяина Теней сотряс воздух.
– Гоблин! Одноглазый! Скажите‑ка, ребята, что это за дьявольщина?
У Гоблина словно язык отнялся.
– Представления не имею, Щенок, – промычал Одноглазый. – Ни малейшего. Одно могу сказать: мы – с подветренной стороны от некоего Хозяина Теней, и он, вероятно, обвинит во всех своих бедах нас с тобой.
Дрожь – более психологическая, нежели физическая – сотрясла ночь. Я в магии почти не разбираюсь – разве что эффект способен воспринять, – и то почувствовал.
Одноглазый был прав.
Багряные сполохи исчезли. Странных всадников – и след простыл. Кто они? Как им удалось?..
Впрочем, вопрошать возможности не было.
Из лагеря тенеземцев вырвалась толпа смуглых карликов с факелами. И зрелище это не сулило ничего хорошего ни мне, ни кому‑либо другому из наших.
– Бедняга Тенекрут, – проговорил я. – Можно ему посочувствовать.
– А?
Единственным, случившимся поблизости и услыхавшим меня, оказался Ваше Сиятельство.
– Ну неужели ты не возненавидел бы безмозглого кретина, варварски изничтожившего лучшее произведение рук твоих?
Ваше Сиятельство не понял шутки. Покачав головой, он схватил дротик и метнул его в маленького человечка с факелом.
И промахнулся.
Там, где тенеземцам удалось закрепиться на стене и примыкающих насыпях, постепенно поднялся страшный шум. Видать, уязвленный Хозяин Теней велел своим снова браться за дело. И уж на этот раз – без дураков.
– Эй, Бубба‑до! – крикнул я одному из солдат. – Кто ставил на нынешнюю ночь?!
Вот вам Черный Отряд. У нас, понимаете ли, спор – в какую именно ночь Деджагор падет. Победитель умрет со счастливой улыбкой на мерзкой харе.

24

Гоблин с Одноглазым – настоящие – предпочли держаться поближе ко мне. Это я проверял ежеминутно. Все внимание их было приковано к холмам – а не к суете в городе. Над холмами витали странные огни.
Южане, посланные ранее, потеряв половину своих, галопом мчались обратно, да так резво, словно за ними гнались дьяволы более ужасные, чем даже их собственный повелитель. Они осмелились проделать путь свой лишь потому, что Грозотень с маниакальным упорством выровняла равнину, а из города на нее падал свет.
Пожары. Пока что – всего несколько, однако…
– Отошли от стены, – сказал Ваше Сиятельство.
Высунувшись из‑за мантелета, я взглянул вниз. Никто не соблазнился возможностью снять меня. Может, приняли за очередного призрака.
Конечно же, тенеземцы уходили, оставляя нам все свои распрекрасные крючья без веревок, – приберегите, может, пригодятся когда.
– Ну, пожалуй, можно отложить мечи в сторонку и перекинуться в тонк, – заявил Одноглазый.
– Ты уже второй раз лезешь с этой глупостью, – заметил я. – Какой кретин сядет с тобой играть? Таких уже в живых‑то не осталось.
Одноглазый в карты мухлюет – и неудачно. Ловят его всякий раз. И играть с ним не станет никто.
– Слушай, Мурген, я исправился! Правда. Никогда более не стану позорить свой дар ради…
Пустое. Сколько раз он в этом клялся и божился… Первое, о чем мы предупреждали всякого новобранца после приведения к присяге, – не садиться за карты с Одноглазым.
Отряд тенеземцев, отступивших с моего участка стены, направился к холмам. Каждый нес факел. Похоже, что вел их сам Хозяин Теней.
– Клетус! Лонгинус! Починили хоть что‑нибудь? Можете дать залп по той толпе?
Братья сбивались с ног, ремонтируя машины. Две были уже налажены, натянуты и заряжены. «Залп», конечно, громко сказано…
– Зачем? – поинтересовался Одноглазый.
– На всякий случай. Может, повезет. Все равно Тенекрут уже не станет злее, чем сейчас. Он уже небось зарекся оставлять кого‑либо из нас в живых.
Баллисты ухнули. Выпущенные ими бревна не попали в Тенекрута. Тот отозвался чем‑то наподобие наспех созданного заряда волшбы, сокрушившего несколько кубических ярдов стены далеко в стороне от моих ребят.
Шум на другом конце города становился все громче. Похоже, даже приблизился к нам.
– Они в городе, – сказал Ваше Сиятельство.
– Целая уйма, – согласился Бадья. – Видно, придется почистить улицы.
Вот такое позитивное мышление я люблю!
Однако, Могаба предпочитает заниматься чистками сам, в компании наров и таглиосцев.
Нам же лучше. Пусть жрет все, что сможет проглотить.
Мне здорово хотелось вздремнуть. Этот длинный день никак не мог кончиться. Ох‑хох‑хо… Ничего, скоро мне обеспечат сон. Вечный.
Через некоторое время я получил известие, что на улицах появились небольшие отряды южан, истребляющие всех подряд.
– Господин!
– Дрема? Что стряслось?
Дрема – таглиосский шадарит, принявший присягу чуть раньше, чем я решился взяться за перо. Когда на него ни взгляни – он словно бы вот‑вот заснет. И выглядит словно четырнадцатилетний. Симпатичный парнишка. Красивые мальчики – развлечение, дозволенное для мужчин всех трех крупнейших религиозных групп Таглиоса. И Душилы посылали самых красивых из своих сыновей заманивать жертвы, чтобы затем расправиться с ними.
Сколько земель, столько обычаев. И с ними, хочешь не хочешь, приходится считаться. Впрочем, Дрема предпочитал придерживаться наших установлений.
– Господин, – доложил он, – нары и не думают мешать южанам двигаться сюда. Вообще их не трогают – с той минуты, как те прорвались за стену. Пока те не приблизились к их казармам.
– Они это – нарочно? – поинтересовался Бадья.
– Что за дурацкий вопрос, – буркнул кто‑то.
– Нет, ты поди ж ты! – зарычал Одноглазый. – Ну, все! Лопнуло мое терпение!
– Заткнись, Одноглазый. – Трудно было осознать случившееся, однако Могаба был вполне способен направить противника на нас, дабы разрешить вопросы внутриотрядного первенства. Ему хватит совести вообразить это блистательным решением нескольких задач сразу. – Чем вопить, давай лучше поразмыслим.
Пока прочие пыхтели над столь тяжелой работой, как размышление, я расспросил Дрему поподробнее. К несчастью, кроме приблизительных направлений, коими южане пробивались в глубь города, он почти ничего не мог сообщить.
Пенять на тенеземцев не стоило. Все солдаты с начала времен с радостью пользуются возможностью ударить в точку наименьшего сопротивления.
Быть может, мы сумеем воспользоваться этим и завлечь часть их в ловушку.
Я даже разглядел забавную сторону нашего положения:
– Могу спорить, Ворчун предсказал бы это за месяц вперед – с его‑то паранойей насчет якобы друзей и союзников.
Неподалеку согласно каркнула ворона.
Я должен был учесть такой поворот. Должен. «Далекое» не значит «невозможное». Нужно было составить план действий и на подобный случай.
Одноглазый сделался серьезнее, чем когда‑либо.
– Ты понимаешь, что это значит, если Дрема прав?
– Отряд воюет сам с собою.
Недомерок отмахнулся, словно то был всего лишь очередной докучный москит правды жизни.
– Скажем, Могаба обеспечил им золотой мост и их руками хочет избавиться от нас. Однако, чтобы добраться сюда, им еще надо пройти сквозь паломников.
Что это значит, я сообразил почти сразу.
– Вот мерзавец! Он намерен вынудить их бить тенеземцев ради самозащиты! То есть воспользоваться ими, чтобы уничтожить своих врагов…
– Может, этот змей куда хитрее, чем мы считали, – пробурчал Бадья. – Здорово он изменился после Джии‑Зле.
– Так нельзя, – пробормотал я, хотя на нашей стороне и прибавлялось бойцов, хотят они того или нет.
Помимо нескольких стычек с заблудившимися во время последних рейдов врагами, самое худшее, что случилось с нюень бао, – это то, что путь паломничества завел их прямиком в самую гущу чужой войны. А они изо всех сил старались сохранять нейтралитет.
У Тенекрута в городе непременно имеются соглядатаи. Значит, он должен знать, что нюень бао не желают ни с кем враждовать…
– Как думаешь, что они будут делать? – спросил Гоблин. – В смысле – нюень бао.
Голос его звучал как‑то странно. Сколько ж он пива выхлебал?
– Откуда мне знать?! Смотря как они оценивают положение. Если решат, что Могаба нарочно втравил их в драку, принадлежать к Отряду, станет вредным для здоровья. Могаба мог замыслить такое, чтобы выставить нас меж двух огней. Пойду‑ка я разыщу их Глашатая и дам ему знать, что происходит. Бадья! Собери патруль из двадцати человек и отправляйся посмотреть на этих южан. Проверим, не ошибся ли Дрема. Одноглазый, ты тоже пойдешь. Прикроешь, если что. Ваше Сиятельство, остаешься за старшего. Придется круто – пошлешь за мной Дрему.
Никто не стал спорить. Когда приходится туго, все становятся сговорчивей.
Я спустился со стены на улицу.

25

Я обставил свое появление так, как того желали бы нюень бао. Мальчишкой еще понял, что уважать обычаи и пожелания других, безотносительно к видимому соотношению сил, куда как выгоднее.
Это не значит, что надо позволять садиться себе на шею. К себе тоже нужно требовать уважения.
Переулки Деджагора тесны и зловонны, что вообще характерно для укрепленных городов. Я вышел на перекресток, где мог бы быть замечен часовыми нюень бао. Они – народ осторожный. Все время начеку.
– Я хочу видеть Глашатая, – объявил я. – Дурное близится к нему. Я хочу, чтобы он знал известное мне.
Я не видел никого. И никого не слышал. И ничего другого не ожидал. Всякий, вломившийся на мою территорию, также ничего не увидит и не услышит, хотя смерть будет совсем рядом.
Только бой шумел в нескольких кварталах от меня.
Я ждал.
Внезапно, в тот миг, когда внимание мое рассеялось, передо мною бесшумно возник сын Кы Дама – коренастый, полный, невысокий; человек неопределенного возраста. Необычайно длинный меч его висел в ножнах за спиной. Он жестко взглянул на меня. Я ответил тем же, что не стоило мне никаких усилий. Он мотнул головой, призывая следовать за ним.
Пройти пришлось не больше восьми десятков ярдов. Он указал мне дверь.
– Хоть улыбнулся бы, что ль, – сказал я.
Никак не мог удержаться: ни разу я не видел его улыбающимся.
Я толкнул дверь и вошел.
За дверью, футах в двух, обнаружились занавеси. Слабый свет пробивался сквозь щель меж ними. Я сообразил, что войти должен один, поэтому аккуратно притворил дверь, прежде чем раздвигать занавеси. Не стоит позволять свету вырываться наружу.
Жилище оказалось не лучше, чем можно ждать от такого города.
Глашатай сидел на циновке, расстеленной на грязном полу, возле единственного горящего светильника. Кроме него в комнате обнаружилась еще дюжина человек – всех возрастов и обоих полов. Четверо маленьких ребятишек, шестеро взрослых – судя по возрасту, их родителей – и пожилая женщина, годящаяся детям в бабушки, посмотревшая на меня так, словно уже застолбила мне койку в аду, хоть никогда прежде меня не видела. Никого подходящего ей в мужья не наблюдалось – вероятно, ее супруг нес вахту снаружи. Была там и женщина в возрасте Кы Дама, некогда, пожалуй, красавица, но безжалостное время оставило от нее лишь хрупкие косточки, обтянутые кожей.
Вещей в комнате почти что не было – разве что несколько ветхих одеял, пара глиняных мисок да горшок, в котором, наверное, готовили пищу. Да еще – мечи, столь же длинные и отлично сработанные, как и тот, что принадлежал сыну Глашатая.
В темноте, за пределами света светильника, кто‑то застонал, словно бы в горячечном бреду.
– Садись, – пригласил Кы Дам.
При неярком освещении старик выглядел еще более хилым, чем в тот раз, на стене.
Я сел и, хоть не имел такой привычки и столь гибких суставов, скрестил ноги.
Я ждал.
Когда настанет время, Кы Дам сам предложит мне говорить.
Я старался сосредоточиться на старике, не обращать внимания на устремленные со всех сторон взгляды и на запах множества тесно живущих людей.
Женщина принесла чай. Уж не знаю, как она его приготовила. Огня нигде видно не было. Хотя в тот момент я был так потрясен, что не обратил на это внимания. Она была прекрасна. Невероятно прекрасна – даже среди всей этой грязи, одетая в немыслимое тряпье. Поднеся чашку к губам, я пригубил кипяток, чтобы, ожегшись, заставить мысли вернуться к делу.
Мне было нестерпимо жаль ее. Вот кому придется действительно плохо, если южане возьмут город.
По губам Кы Дама скользнула еле уловимая улыбка. На лице пожилой женщины тоже отразилось удовольствие, и тут я заметил, как они похожи. Первоначальная моя реакция их вовсе не удивила. Наверное, ее появление из тени было своего рода испытанием для меня.
– Она воистину прекрасна, – едва слышно сказал старик. Затем добавил, громче: – Ты мудр, несмотря на годы свои, Солдат Тьмы.
Что еще за Солдат Тьмы? Всякий раз он, обращаясь ко мне, награждает меня новым именем…
Я склонил голову в формальном поклоне:
– Благодарю тебя, Глашатай.
Я надеялся, что он поймет, – не по моим способностям все тонкости этикета нюень бао!
– Я чувствую в тебе великую тревогу, сдерживаемую лишь оковами воли твоей.
Он спокойно прихлебывал чай, однако взгляд его ясно говорил, что спешка будет извинительна, если я полагаю ее необходимой.
– Великое зло крадется в ночи, Глашатай, – заговорил я. – Нежданные чудища освободились от привязи.
– Я предположил такое, когда, благодаря любезности твоей, смог подняться на твой участок стены.
– Теперь – новый зверь на свободе. Тот, какого я не ожидал увидеть. – Только сейчас я сообразил, что говорим мы о разных вещах. – Я не знаю, как совладать с этим зверем.
Я изо всех сил старался говорить по‑таглиосски правильно. Взгляд его сделался озадаченным:
– Я не понимаю тебя.
Я огляделся. Неужели все эти люди живут так все время? У нас – куда просторнее. Конечно, мы в состоянии расчистить себе пространство мечом…
– Ты знаешь о Черном Отряде? Знаком ли ты с недавними событиями в его жизни?
И, не дожидаясь ответа, обрисовал наше недавнее прошлое. Кы Дам оказался одним из редчайшей породы людей, что слушают каждой унцией своего существа. Когда я закончил, старик сказал:
– Возможно, время сделало вас тенью Солдат Тьмы. Вы шли столь долго и зашли так далеко, что совершенно сбились со своего Пути. И последователи князя‑воителя Могабы ничуть не ближе к истинному направлению.
Никогда не умел как следует скрывать свои мысли. Кы Дам и его женщина снова заметили мое замешательство.
– Но я – не один из вас, Знаменосец. Мое знание также блуждает вдали от истины. Быть может, в наши дни вовсе нет настоящей истины, так как нет никого, кто знал бы ее.
Я не имел ни малейшего представления, что за чертовщину он несет.
– Дорога твоя была долгой и длинной, Знаменосец. И все же ты еще можешь вернуться домой. – Лицо его потемнело. – Хоть и желал бы не возвращаться. Где твое знамя, Знаменосец?
– Не знаю. Оно исчезло в великой битве – там, на равнине. Решив поднять войска, я начал облачаться в доспех моего капитана, пытаясь создать видимость, что он жив, и воткнул древко в землю, но…
Старик поднял руку.
– Я думаю, в эту ночь оно может быть весьма близко.
Терпеть не могу тумана, который так любят напускать старики и ведуны. По‑моему, они так делают лишь затем, чтобы почувствовать собственную власть. К черту пропавшее знамя, сейчас не время…
– Вождь наров, – сказал я, – желает быть капитаном Черного Отряда. Он не любит обычаев тех из нас, кто с севера.
Здесь я сделал паузу, но старик заткнулся прочно. Он ждал.
– Могаба, – продолжал я, – безупречен, как воин, однако как командиру ему многого недостает.
Тут Кы Дам показал, что, ожидая от такого почтенного старца полной непроницаемости и бесконечного терпения, можно и обмануться.
– Ты пришел предупредить, что он замыслил обойтись меньшими затратами, предоставив южанам выполнить работу за него, Знаменосец?
– А?
– Один из моих внуков подслушал, как Могаба обсуждал планы на эту ночь со своими лейтенантами Очибой, Зиндабом, Ранджалпиринди и Чал Гханда Гханом.
– Извини, господин?
– То, что честь твоя призвала тебя сообщить мне, невзирая на то, что это – просто скрытые подозрения – много хуже, чем ты полагаешь. Преодолев решительные протесты своих лейтенантов, Могаба осуществляет нынче ночью план, позволяющий южанам, сумевшим подняться на стену и не застрявшим там, свободно углубиться в город. Таглиосские легионеры отобьют у них охоту атаковать в любом направлении, кроме вашего – через наш квартал.
– Ты хочешь сказать, что тебе уже известно? Есть свидетель?
– Тай Дэй.
Названный поднялся. То был непривлекательный с виду, тощий, малорослый юноша, державший на руках младенца.
– Он плохо говорит по‑таглиосски, – сказал Кы Дам, – но понимает все. Он слышал и как созревал их план, и возражения тех, кто считал замысел бесчестным. Он присутствовал при переговорах Могабы с человеком, наверное, являющимся орудием Хозяев Теней.
Вот даже как… Значит, у Могабы с Тенекрутом существует молчаливый уговор о ненападении, пока я и мои люди не будут уничтожены.
– В самом деле, Глашатай, измена эта жестока.
Кы Дам кивнул:
– Более того, Каменный Солдат. Ранджалпиринди и Гханда Гхан, оба – доверенные Прабриндраха Драха. Говоря от лица князя, они заверили Могабу, что, едва осада будет снята, а ваша банда – уничтожена, князь лично провозгласит его капитаном вашего Отряда. За это Могаба оставит Путь вашего прежнего капитана, дабы сделаться наибольшим воеводой Таглиоса. Тогда он будет обладать всей полнотой власти, необходимой для прекращения войны со Страной Теней.
– Уши мои неплохо потрудились, – почти улыбнулся Тай Дэй.
– Брат Могаба также неплохо потрудился – на ниве предательства.
Понятно, отчего Очиба с Зиндабом возражали. Предательство такого масштаба – за пределами всякого понимания.
Могаба и в самом деле изменился в худшую сторону со времен Джии‑Зле.
– Что он имеет против вашего народа? – спросил я.
– Ничего. Он должен быть равнодушен к нам. Мы никогда не играли никакой роли в таглиосских взаимоотношениях. Но, с другой стороны, в нас ему нет никакой надобности. Если южане нападут на вас после битвы с его силами, то уничтожат в нашем лице большое количество его врагов и нежеланных поглотителей ресурсов.
– Когда‑то я восхищался этим человеком, Глашатай.
– Люди меняются, Знаменосец. Этот – более многих других. Он – актер, и одна подлая цель правит игру его.
– Как?
– Цель эта – сам Могаба. Он сам – средоточие и первопричина всех его поступков. На алтарь самого себя Могаба принесет в жертву лучшего друга. Хотя даже бог, наверное, не сможет убедить этого друга в том, что такое возможно. Могаба переменился, как может перемениться самый прекрасный гранат, когда плесень проникнет под кожуру его.
Ну вот, опять заговорил стариковскими иносказаниями…
– Знаменосец! Хоть я и осведомлен о черной угрозе моему народу, ты оказал мне большую честь, сочтя нас достойными предостережения в ущерб насущным своим заботам. Деяние сие принадлежит благородству и дружбе. Мы не забываем о тех, кто протянул нам руку.
– Благодарю тебя. Ответ твой – истинное наслаждение для меня. – В чем сомневаться не стоит. – И, если попущением Могабы вы подвергнетесь нападению…
– Эта беда вплотную придвинулась к нам, Каменный Солдат. Южане уже умирают в нескольких ярдах отсюда. Едва заточение наше здесь сделалось очевидным, мы изучили каждую пядь земли, на коей, может быть, придется драться. Это не родные нам болота, однако принципы боя остались теми же. К этой ночи мы готовились многие недели. Оставалось лишь выяснить, кто станет нашим противником.
– А?
Бывают минуты, когда я становлюсь туп, точно булыжник.
– Тебе должно вернуться ко взыскующим твоего руководства. Иди с миром и помни, что располагаешь дружбой нюень бао.
– Великая честь.
– Либо проклятье, – усмехнулся старик.
– Значит, твои люди вправду заговорят с моими?
– Может, несколько охотнее. – Он снова улыбнулся, и жена его улыбалась тоже. Вот старый шут! Это ведь все равно что для другого смех во все горло… – Тай Дэй! Ступай с этим человеком. Ты можешь говорить, если заговорят с тобой, но – лишь моими устами. Каменный Воин, это – мой внук. Он поймет тебя. Пошли его ко мне, если почувствуешь необходимость в сообщении. Но не будь легкомыслен.
– Я понимаю.
Я хотел было встать, но ноги не желали разгибаться, что меня здорово смутило. Кто‑то из детей засмеялся. Я осмелился взглянуть на ту прекрасную, словно сон, женщину, причем от Кы Дама это наверняка не ускользнуло. На коленях ее спал младенец. Еще один, младше первого, дремал под ее левой рукой. Сама она не спала, смотрела. По‑моему, она была очень утомлена, напугана, сбита с толку – и в то же время исполнена твердости. Как, впрочем, и все мы. Когда в темноте снова раздался стон, она моргнула и взглянула туда, словно часть боли принадлежала и ей.
Пригнувшись, я вышел в проулок. Нюень бао по имени Тай Дэй провел меня к знакомым местам.

26

– Не знаю, – отвечал я на вопрос Гоблина о Тай Дэе. – Он не слишком разговорчив. – Пока что мне не удалось вытянуть из него ни слова. – Похоже, весь его словарь состоит из бессвязного бурчанья. В общем, надобности в визите не было. Нюень бао знают об этом куда больше нашего. Старик признал, что во всем виноват Могаба, и сказал, что на нас его народ зла не держит. Снялись мы с крючка.
Гоблин покосился на руки Тай Дэя, как бы проверяя, нет ли в них чего, а затем – себе за спину.
– Точно, точно, – подтвердил я. – Шнурок развязался на твоем поясе целомудрия. Что случилось без меня?
Ни Бадьи, ни Вашего Сиятельства поблизости видно не было.
– Ничего особенного. Тенекрут со своими ребятами только что добрался до холмов.
И тут внезапно стало тихо. Багровое зарево снова вспыхнуло над холмами, высвечивая в ночи силуэты всадников.
– В точности – наряды Вдоводела и Жизнедава, что Госпожа смастерила себе с Костоправом, – заметил Гоблин. – Эй!
– Как сказать… Они выглядят точно, как ты сказал. Только я, если помнишь, снял с Костоправа доспех Вдоводела, когда его прошило стрелой. И надел, чтобы изображать его. Только ничего не вышло – припозднился я с этим.
– И – что?
– А – то, что на прошлой неделе кто‑то украл этот доспех. Прямо из моего жилища, пока я спал. Я‑то думал, что спрятал хорошо, никому, кроме меня, не найти… Однако кто‑то вошел, через меня переступил, раскопал доспех, вышел с грузом, а я ничего не заметил. И никто из остальных ничего не видел и не слышал.
– Вот отчего ты задавал странные вопросы в тот день, – запищал Гоблин – он, если расстроится, пищит, точно мышь, если на нее наступить.
– Ну да.
– Так что ж ты ничего не сказал?
– Потому, что укравший доспех, кто бы то ни был, воспользовался волшбой, чтоб не быть замеченным. Я думал, это ты либо Одноглазый, и решил вычислить, который из двух. И взять за жабры, прежде чем тот поймет, что ему уготовано.
По лестнице, отдуваясь, поднимался Одноглазый. А что, неплохо для двухсотлетнего старика…
– Что тут у вас? Чего рожи мрачные?
Гоблин объяснил, почему.
Черный ведьмачишко задумчиво хмыкнул.
– Надо было нам сказать, Мурген. Мы бы поискали – по горячему‑то следу.
Какой там след… Я нашел одно лишь маленькое белое перышко да катышек, в точности похожий на птичий помет.
– Теперь уже неважно. Я знаю, где доспех. Вон. – Я указал в сторону холмов, над которыми, вроде преждевременного рассвета, полыхало багровое зарево. – Ваши действия?
– Мы прикончили чертову уйму южан – вот тебе и действия. Могаба, должно быть, входные билеты там продает. Лезут, словно вши. Словом, ушли, когда везенье наше было уже на исходе. Эти нюень бао настоящую вошебойку там устроили. – Он скорчил Тай Дэю козью морду. – Похоже, намерены завернуть тенеземцев Могабе в тыл. Пусть этот гад подавится своим собственным замыслом. А там что за чертовщина?
Под этим подразумевались залитые багровым светом холмы.
– Счас сбегаем, посмотрим, – парировал Гоблин.
На фоне багряного неба возник сгусток тьмы. Фигуры людей окунулись в него – и вспыхнули, загорелись, словно яркие, но недолговечные звезды. Почти в тот же миг земля содрогнулась, порядочно встряхнув город. Меня тут же сшибло с ног.
– Да, пожалуй ты прав, недомерок, – заметил Одноглазый. – В игру вступил кто‑то, вовсе нам не известный.
Две‑три вороны неподалеку от нас понеслись в темноту, судорожно хлопая крыльями и истерически хохоча.
– Сюрпризы, сюрпризы, – проворчал я. – Ерунда всякая, шум да гром на холмах… Давайте‑ка, ребята, говорите. Кто это? Остальное даже такой пень, как я, сможет домыслить сам. Так – кто же?
– Мы этим займемся, – посулил Одноглазый. – Может, сейчас и начнем, если только ты отвалишь куда‑нибудь и дашь спокойно работать. Давай, недомерок.
Одноглазый со своим жаболиким дружком принялись за работу, а я обратил внимание на суматоху, до сих пор царившую в Деджагоре.
К тому времени, наверное, тысячи тенеземцев успели перебраться через стену. По всему городу полыхали пожары. Я спросил Тай Дэя:
– Вашим людям пожары не повредят?
В ответ он пожал плечами.
Да, этого парня не назовешь болтуном…

27

Ночи больше не было. Огни горели повсюду. Горел лагерь после обстрела окруженных артиллеристов Могабы. Горел город, зажженный солдатами Хозяина Теней. А уж над холмами полыхал целый океан огня, вздымавшийся внезапными извержениями вулканов – или же выбросами силы, равных коим по мощности мы не видывали с тех пор, как Отряд ввязался в войну с темными властителями империи Госпожи. Словом, для полуночного часа света было многовато.
– Далеко еще до рассвета? Кто‑нибудь может сказать?
– Далеко, – проворчал Бадья. – Даже чересчур. Ты что, вправду думаешь, будто нынче ночью кто‑то озаботился следить за временем?
Давным‑давно, несколько веков назад, то есть еще утром, Одноглазый, или Гоблин, или еще кто‑то там заметил, что рассвет – цель слишком отдаленная, чтобы питать надежды дожить до нее. Вот как низко пал уровень общего оптимизма…
Тут прибыли гонцы. Хороших новостей не принес ни один. В город проникло неисчислимое количество солдат южан с приказом добраться до нас, уничтожить и двигаться далее вдоль стены и по самой стене, пока не вернутся туда, откуда начали. Однако нюень бао им в том не содействовали. Мои ребята – также. Так что нападающие просто шатаются по городу, вредя, где могут, пока кто‑либо не убьет их.
И действия их против джайкури, укрывшихся в домах в надежде остаться незамеченными (несмотря на весь опыт общения с Хозяевами Теней), возымели некоторый успех. Впрочем, не стоит винить их за то, что не вышли помочь нам. Умирать никому не охота. А Могабе не стоит удивляться, если кое‑кто из негодяев, впущенных им в город, повернет против него.
Наши удерживали позиции. Иллюзорные двойники доводили противников до отчаяния – те никак не могли отличить, кого следует опасаться. Однако главная причина нашей стойкости – отсутствие выбора. Бежать – некуда.
Тенекрут не оказывал помощи своим. Он до сих пор болтался среди холмов, намереваясь раскрыть тайну лично. Ясное дело, необходимость выбирать из двух целей пришлась ему не по нраву.
На фоне багряных сполохов появился отряд всадников, возвращавшихся с холмов. Хозяина Теней среди них видно не было.
– Гоблин! Одноглазый! Куда вы подевались?! Что там с Тенекрутом?
Гоблин появился почти сразу. От него за версту разило пивом. Значит, они с Одноглазым запрятали несколько галлонов где‑то неподалеку. Надежды мои он свел на нет моментально:
– Жив он, Мурген, жив. Разве только штаны потерял.
И захихикал, мерзавец.
– Вот пакость, – пробормотал я.
Этот жабеныш успел здорово нагрузиться своим самодельным пивом. Если и Одноглазый таков, то остаток ночи может стать весьма интересным. Эти двое вполне способны забыть обо всем и возобновить вражду, тянущуюся уж сотню лет. Когда они в последний раз напились и затеяли свару, так целый квартал выжгли.
Внук Глашатая все это время торчал в тени, наблюдал. Словно одна из этих треклятых ворон. Каковых, кстати, вокруг заметно прибавилось.
С улицы к нам начал подниматься старикашка Сопатый. Ему пришлось присесть и отдохнуть по пути наверх. Он сипел, кашлял и отхаркивался кровью. Родом он был из тех же земель, что и Одноглазый. Больше меж ними не было ничего общего – разве что любовь к пиву. Сопатый, видимо, тоже пару раз навестил бочку.
Пока я оглядывал город, он‑таки добрался до верха и теперь пытался оповестить нас, насколько же в действительности плохи наши дела. На нас пока что не слишком нажимали.
Сопатый всхрипнул, откашлялся и сплюнул.
У подножия холмов вспыхнула еще порция багровых сполохов, высветившая две громадные тени. Несомненно, то были силуэты Вдоводела и Жизнедава, ужасающих альтер эго, созданных Госпожой для себя с Костоправом, дабы напугать тенеземцев до медвежьей болезни.
– Не может быть, – сказал я нашим плохоньким ведунишкам.
К этому моменту вернулся и Одноглазый. Одной рукою поддерживая Сопатого, которого, похоже, скрючил приступ астмы одновременно с разыгравшейся чахоткой, другой он держал нечто вроде жерди, завернутой в тряпки.
– Это, – продолжал я, – не могут быть Костоправ с Госпожой. Я собственными глазами видел их гибель.
Горстка всадников приближалась к городу. И среди них – сгусток тьмы, – то есть не кто иной, как Тенекрут. Впрочем, у него имелись свои дела – он был окружен багровыми огнями, от коих постоянно отмахивался.
Южане, едва сообразив, что хозяин возвращается в дурном расположении духа, возобновили атаку.
– Не знаю, не знаю, – протянул Гоблин. Судя по голосу, страх начисто вышиб хмель из его головы. – Того, что в доспехе Жизнедава, я вообще  не ощущаю. Хотя мощность у него – потрясающая.
– Госпожа утратила силу, – напомнил я.
– А другой воспринимается совсем как Костоправ. Не может быть…
– Могаба… – наконец выдавил Сопатый.
Несколько наших плюнули при упоминании этого имени. У всех, похоже, уже сложилось мнение насчет нашего бесстрашного воеводы.
К отряду Тенекрута протянулась тонкая багровая нить. Тенекруту удалось парировать ее, однако половину его отряда словно корова языком слизнула. В воздух взметнулись ошметки тел.
– Ети‑и‑ит‑твою!.. – вырвалось у кого‑то.
И краткая реплика сия с завидной точностью описывала общее настроение.
– Могаба… – прохрипел Сопатый, – желает знать… не можем ли… мы… высвободить… пару сотен бойцов… для контра… таки… проникшего в го… род про… тивника?
– Этот ублюдок нас вовсе за дураков держит?! – рявкнул Ваше Сиятельство.
– Или этот мерзавец не знает, что мы теперь – против него? – осведомился Гоблин.
– А с чего ему думать, что мы его подозреваем? Он же такого высокого мнения о своих мозгах…
– По‑моему, смешно, – сказал Бадья. – Хотел нас надуть, да собственной задницей в пращу зарядился. И лучше того: не сможет высвободиться, если только мы для него эту пращу не раскрутим.
– Гоблин, что там Одноглазый затевает? – спросил я.
Одноглазый вместе с Лофтусом возился с одной из баллист. Под ногами у них были разбросаны тряпки, а на ложе баллисты было водружено страшенное черное копье.
– Не знаю.
Я оглянулся на ближайшие ворота. Дозорные нары оттуда могли видеть нас. И Могаба, если я заявлю, что помощи мы послать не в состоянии, уличит меня во лжи.
– Кто‑нибудь может придумать причину, почему нам следует помочь Могабе? – спросил я.
Чтобы удержать наш участок, у меня, помимо Старой Команды, имелись шесть сотен таглиосских легионеров, остатки дивизиона Госпожи. Да еще неизвестное, по причине постоянной текучести состава, количество освобожденных рабов, бывших военнопленных и наиболее амбициозных из джайкури.
Все отвечали отрицательно. Помогать Могабе не желал никто. Приблизившись к машинам, я спросил:
– А как насчет – сделать это ради спасения собственных задниц? Если Могабу стопчут, то мы останемся один на один со всеми уцелевшими тенеземцами. – Я оглянулся на ворота. – К тому же вон те ребята видят все, что мы тут делаем.
Гоблин проследил за моим взглядом и встряхнул головой, разгоняя хмель.
– Подумать надо.
К этому моменту я добрался до Одноглазого.
– Что это тут у тебя?
– Да так, пустячок. Смастерил в свободное время.
Одноглазый с гордостью указал на копье:
– Выглядит страшновато.
Приятно уже то, что он сделал нечто полезное, не дожидаясь особых распоряжений.
Одноглазый начал с того, что раздобыл где‑то жердь черного дерева и посвятил ей многие часы работы. Древко было испещрено ужасными миниатюрными изображениями и надписями на неизвестном мне языке. Навершье было так же черно, как и древко, – его изготовили из вороненой стали, затем на нем были искусно вытравлены серебряные руны. Древко было даже слегка раскрашено – но настолько слегка, что этого почти не было заметно.
– Что ж, неплохо.
– Неплохо?! О невежда! Взирай!
Он указал нам с Лофтусом на равнину.
Отряд Тенекрута, прореженный до полного ничтожества, сопровождаемый роем багровых искр и насмешливым вороньим граем, был уже совсем недалеко от стен.
– А тут – и мой Тенекрутобой тебя, ублюдка, поджидает! – захихикал Одноглазый.
Затем он издал пронзительный вой – здорово, видать, нагрузился пивом, – и заорал:
– Ничто сущее не могло остановить его в ленивый послеполуденный час! Но теперь… Стреляй же, Лофтус! Копье не задержится в воздухе и на пять секунд! И больше у него не будет времени на то, чтобы постичь приближающееся и развеять заклятья, препятствующие отклонению моего копья от его цели! Лофтус, брат мой, готовься вырезать на древке изображение в память сей великой победы!
Как и всякий, обладающий хоть каплей здравого смысла, Лофтус не обращал на Одноглазого внимания. Он артистически управлялся со своей машиной.
– Большая часть заклинаний, – бубнил Одноглазый, – составлена, дабы пробить его защиту. Я рассчитываю, что у него не будет времени предпринять что‑либо активное. Поскольку я задался целью сосредоточиться на пробитии единственной точки…
Я велел ему заткнуться.
– Гоблин! Из этого может выйти толк? А то недомерок наш – не из тяжеловесов…
– Вполне может. Тактически. Если он вправду работал так усердно, как расписывает. Скажем, Одноглазый на порядок маломощнее Тенекрута. Говорит это лишь о том, что на ту же самую работу ему потребуется в десять раз больше времени.
– На порядок?
Вот, значит, в чем проблема Одноглазого…
– Вероятно, скорее даже на два.
Тут он удалился. Да и у меня не было времени вытягивать из него объяснения.
Наконец Лофтус удовлетворился тем, как он ведет цель, расстоянием до нее и всем прочим.
– Пора, – сказал он.

28

– Пускай, – скомандовал я.
Баллиста характерно ухнула. Всю стену объяла тишина. Черное древко, сопровождаемое случайной искоркой, понеслось сквозь ночь. Одноглазый говорил про пять секунд полета. На самом деле вышло даже меньше четырех, однако секунды эти растянулись на целую вечность.
Хозяина Теней достаточно освещало зарево пожаров, но вскоре он должен был скрыться от наших взглядов за одной из башен анфиладного огня. Его взор был устремлен к холмам. Причудливые всадники теперь спустились на равнину, словно подначивая всякого, кто осмелится, принять вызов.
Тут‑то я и ахнул!
Вдоводел держал в руке копье! Знамени было не разглядеть, но копье было тем самым, на котором Черный Отряд нес его с того дня, как покинул Хатовар.
Я перевел взгляд на Тенекрута – как раз в тот момент, когда изделие Одноглазого достигло цели.
Позже Гоблин говорил, что Тенекрут почувствовал угрозу в тот момент, когда копье достигло наивысшей точки траектории. И, что бы после этого там ни предпринял, не ошибся. Или же ему здорово пофартило. А может, некая высшая сила решила, что ночь его смерти еще не настала.
Копье отклонилось от курса на каких‑то жалких несколько дюймов – и, вместо Тенекрута, поразило плечо его коня. Прошило животину, словно та была не плотнее воздуха. Рана немедленно покраснела и заискрилась. Красное пятно ширилось. Конь сбросил своего всадника, и Тенекрут, взревев в гневе, бесформенной грудой рухнул наземь, на некоторое время (Одноглазый даже успел начать подзуживать Лофтуса накрыть его залпом обычных кольев) недвижно скорчился, затем боком, словно краб, отполз в сторонку, подальше от тяжелых копыт бившегося в агонии жеребца.
И тогда я узнал коня – то был один из магически взращенных скакунов, вывезенных Госпожой из ее старой империи. Они, помнится, пропали после битвы.
Конь дико визжал.
Обычное животное погибло бы вмиг.
Я взглянул в сторону двух всадников. Те не торопясь, словно бросая вызов, двигались к городу. Теперь можно было разглядеть, что и они восседают на конях Госпожи.
– Гоблин, но я же видел, как они погибли…
– Надо глаза этому парню проверить, – буркнул Одноглазый.
– Я уже говорил, – отвечал Гоблин, – это не Госпожа. Вблизи ты бы заметил, что доспех отличается.
Солдаты наши тоже видели всадников. Среди таглиосцев поднялся ропот.
– А о другом что скажешь? Они там говорят о чем‑нибудь?
– Нет. Это вполне может быть наш Старик.
Ваше Сиятельство отправился взглянуть, с чего таглиосцы так расшумелись.
Конь Тенекрута понемногу ослабевал, однако продолжал визжать и биться. От раны его клубами валил зеленоватый пар, сама же рана продолжала разрастаться. Смерть явно не торопилась к этому коню.
Попади копье Одноглазого в цель, волшебник, наверное, умирал бы еще дольше и мучительнее.
Вернулся Ваше Сиятельство.
– Они там всполошились оттого, что тот доспех в точности похож на доспех какой‑то богини, по имени Кина. Именно в нем ее всегда малюют на картинах про ее войны с демонами.
Я не имел ни малейшего представления, о чем он говорит. Знал лишь, что Кина в здешних краях – что‑то вроде богини смерти.
– Интересно, этот Хозяин Теней скоро ли сподобится ответить Одноглазому?
– Вообще не сподобится, – заверил Гоблин. – Как только он отвлечется на Одноглазого, те двое ему ноги отхватят.
Тенекрут, хромая, скрылся из виду.
Случившееся словно пришпорило тенеземских солдат – они пошли в атаку с новыми силами. Знали, что за бесчестье и боль хозяина кому‑то придется платить, и, конечно, предпочитали, чтоб расплачивались мы.
Кое‑кто из них, видимо, тоже узнал доспех Жизнедава. За стеной не раз помянули имя Кины.
– Тай Дэй! Пора отнести весточку твоему деду. Мне нужно провести часть войска через ваш квартал, чтобы помочь выгнать южан из города.
Нюень бао выступил из тени лишь настолько, чтобы выслушать меня. Тревожно взглянув на всадников, он что‑то пробурчал, спустился на улицу, и умчался в ночь.
– Слушайте, люди! Мы идем выручать нашего пустоголового предводителя. Бадья…

29

Я ступил в темный переулок, собираясь зайти отряду южан в тыл, пока Гоблин наводит на них свою волшбу. Вышло же так, словно я шагнул за край мира, в бездонные глубины… Словно некий гигантский магический вихрь подхватил и унес в пустоту. В последний момент Гоблин что‑то крикнул, но я не разобрал его слов.
Я был слишком занят преодолением тошноты, удивлением, мыслями о том, кто же – и какою волшбой – так подловил меня и отчего меня теперь скручивает, словно мокрую тряпку…
Может, предательство Могабы разрослось и до следующего уровня?

30

Ничто на свете не в силах было противостоять тому, что внезапно вцепилось в меня. Я потерял всякое представление, кто я и где нахожусь. Знал лишь, что сплю и не желаю быть разбужен.
– Мурген! – позвал чей‑то голос издалека.
Хватка усилилась.
– Давай, Мурген! Возвращайся! Не сдавайся! Борись!
Я и начал бороться – только с этим самым голосом, звавшим куда‑то, куда большая часть моего существа не желала. Там ждала боль.
Меня рвануло с удвоенной силой.
– Помогло! – закричал кто‑то. – Он возвращается!
Я узнал голос…
То было словно пробуждение из комы, только я до мельчайших деталей помнил, где был. Помнил Деджагор, со всей его болью, всеми страхами и ужасами… Однако черты его уже начали расплываться, утрачивая четкость. Хватка ослабла. Я снова вернулся сюда .
Сюда? Где же – и когда – находится это самое «здесь»? Я попытался открыть глаза. Веки онемели. Попробовал пошевелиться. Конечности не желали утруждаться.
– Он здесь.
– Задерни занавесь. – Раздался шорох ткани. – Что же, так и будет – чем дальше, тем хуже? Я думал, худшее – позади, дальше он уже не заберется, и трудностей с его возвращением не прибавится…
О! Этот голос принадлежал Костоправу. Старику нашему. Только ведь Старик мертв, я же видел, как его убили… Или – нет? Может, я просто оставил Вдоводела надолго пережившим свою смерть?
– Что ж, он нас пока не слышит… Но дальше может становиться только лучше. Мы свернули за угол. Перевалили хребет. Если только он сам не хочет остаться…
Тут мне удалось открыть глаз.
Вокруг было темно. Я никогда раньше не видел этого места, однако это должен был быть троготаглиосский дворец. Дома… Никогда и нигде я больше не встречал построек из такого камня. И ничего удивительного, что кто‑то может не узнать часть дворца, находясь в ней. Все таглиосские князья во время своего правления хоть малость, да пристраивали. Вероятно, лишь старый дворцовый ведун Копченый знал весь дворец. И Копченого с нами больше нет. Не знаю, что случилось с ним после, но несколько лет назад он был разорван сверхъестественной тварью, коей не желал быть съеденным. И чудесно, потому что как раз тогда мы узнали, что он был соблазнен Грозотенью и переметнулся к Хозяевам Теней.
Я удивлялся самому себе. Несмотря на головную боль, силою вполне годящуюся в праматери всех похмелий, сознание мое внезапно сделалось кристально ясным.
– Командир, он открыл глаз.
– Мурген! Слышишь меня?
Я попробовал, действует ли язык. Из уст моих исторглось быстрое, невнятное бормотанье.
– У тебя был очередной приступ. Мы возились с твоим возвращением два дня. – Голос Костоправа звучал отчужденно, словно я нарочно не поддавался. – Ладно, процедуру ты помнишь; пусть встанет и походит.
Я вспомнил, что уже несколько раз проделывал все это. На этот раз мои мысли не были столь рассеяны, и я быстро сумел отделить прошлое от настоящего.
Гоблин подхватил меня под правую руку, а Костоправ обнял за пояс слева, и меня поставили на ноги.
– Я помню, что делать, – сказал я.
Они не поняли.
– Ты точно вернулся? – спросил Гоблин. – Не собираешься снова слинять в прошлое?
Я кивнул, и это у меня получилось внятно. Может, попробовать язык глухонемых?
– Опять Деджагор? – спросил Костоправ.
Мысли мои достигли полной согласованности. Пожалуй, стали даже слишком согласованными. Я еще раз попытался говорить:
– Та же ночь. Снова. Чуть позже.
– Опускай, – сказал Костоправ. – Он уже почти в порядке. Мурген, на этот раз ты не уловил никаких намеков? Хоть какой‑нибудь зацепки, чтоб мы смогли вытащить тебя из этого замкнутого круга? Ты нужен мне здесь. Постоянно.
– Ничего. – Я смолк, чтобы перевести дух. На этот раз я приходил в себя быстрее. – Даже не понял, когда меня прихватило. Просто внезапно, словно полтергейст или еще что, оказался там, безо всяких воспоминаний о будущем. А потом стал просто Мургеном, ни о чем не ведающим и без каких‑либо неправильностей, как сейчас.
– Неправильностей?
От неожиданности я вздрогнул и обернулся. В комнате, словно из‑под земли, возник Одноглазый. Занавесь, скрывавшая половину комнаты, еще колыхалась.
– Чего?
– Что за «неправильности» ты имел в виду?
Сосредоточившись, я понял, что не знаю, что имел в виду.
– Не знаю. – Я покачал головой. – Ускользнуло… Где я? То есть когда?
Ворчун обменялся с ведунами многозначительными взглядами и спросил:
– Ты помнишь Роковой Перелесок?
– Еще бы! – Меня снова пронзило холодом, и тут я понял, в чем соль: никаких воспоминаний о посещении этой комнаты раньше у меня нет, хотя должны быть.
Значит, я все еще во вчерашнем дне. Только не столь отдаленном – ведь от Деджагора меня отделяют годы… Тогда я попытался вспомнить будущее. И вспомнил слишком много. Воспоминания заставили застонать.
– Может, его еще поводить? – предложил Гоблин.
Я покачал головой:
– Нет, я в порядке. Давайте подумаем. Сколько времени прошло между этим приступом и предыдущим? И сколько – с тех пор, как мы вернулись из Перелеска?
– Вернулся ты три дня назад, – сообщил Костоправ. – Я велел тебе отвести пленных во дворец. Ты их повел – и потерял Тенеплета по пути, при обстоятельствах столь загадочных, что я приказал всем принадлежащим к Отряду соблюдать особую бдительность.
– Да стар он был, – сказал Одноглазый. – Просто помер с перепугу. Никаких загадок.
Головная боль не проходила. Я помнил те события, но – столь же смутно, как и все, происходившее незадолго до прежних припадков. – Я почти не помню, что там было.
– Краснорукий Обманник был доставлен в полном порядке. Тем же вечером мы собирались его допрашивать. Но ты, вернувшись к себе и едва переступив порог, рухнул. Твоя теща, дядя, жена и шурин – все четверо на этом согласились. Наверное, в первый и последний раз.
– Может быть. Старуха – вылитый Одноглазый. Противоречит ради самого противоречия.
– Э, Щенок…
– Заткнись, – оборвал Одноглазого Костоправ. – Словом, ты просто упал и окаменел. С женой твоей случилась истерика, а шурин прибежал ко мне. Мы забрали тебя сюда, чтобы не шибко волновать твое семейство.
Волновать?! Да эта бражка и слова‑то такого не знает! Кроме того, я лично считал «своим семейством» только Сари.
– Открой‑ка рот, Мурген. – С этими словами Гоблин повернул мою голову к свету и заглянул в глотку. – Повреждений нет.
Я знал, о чем они думали. О падучей. Я и сам так считал, и расспрашивал о ней всех, кого мог, но ни один эпилептик до меня не уносился в прошлое во время припадка. Да еще в такое, которое слегка отличается от того, что уже прожито мною.
– Говорю же: не болезнь это! – рявкнул Костоправ. – Когда ты наконец найдешь ответ, он целиком будет в твоей епархии, а ты почувствуешь себя дураком оттого, что не заметил этого раньше!
– Если есть что искать, найдем, – посулил Одноглазый.
Это заставило меня подумать, что там у него еще имеется в загашнике. Затем я понял, что уже должен бы знать, поскольку они вскоре скажут, однако не мог ясно вспомнить эту часть будущего. Она ускользала.
Иногда страшновато быть мной…
– Тот, безголовый, снова был там? – спросил Костоправ.
Сообразив, о чем он, я ответил:
– Да, командир. Только не безголовый, а безликий. Голова‑то у него была…
– Он может представлять собою источник проблемы, – предположил Одноглазый. – Если вспомнишь какие черты или вообще хоть что‑нибудь, тут же рассказывай. Или записывай…
– Я не желаю, чтобы такое произошло с кем‑нибудь еще, – сказал Костоправ. – Как мне вести кампанию, если люди вот так отключаются на несколько дней?
Я чувствовал уверенность, что ни с кем другим такого случиться не может, но говорить об этом не стал – иначе станут давить и расспрашивать, чего мне сейчас вовсе не хотелось бы.
– Мне нужно что‑нибудь от головной боли. Пожалуйста. Боль – вроде похмельной.
– После прежних приступов было так же? – требовательно спросил Костоправ. – Ты об этом не говорил.
– Было, только не так сильно. Слегка. Этак на четыре кружки пива, если пиво варили Лозан Лебедь с Корди Мотером. Тебе это о чем‑либо говорит?
Костоправ улыбнулся. То было пиво, лишь второе по мерзопакостности на всем белом свете.
– Мы с Гоблином не спускали с тебя глаз после Рокового Перелеска. Похоже было, что приступы будут повторяться. Не хотелось ничего упускать.
А вот это уже было весьма серьезно. Раз уж, находясь в этом времени, я помню кое‑что из будущего, почему не помню визитов в прошлое, которые мне еще предстоит совершить?
И как они могли столь плотно следить за мной? Я их ни разу не заметил, а ведь держался начеку – как знать, из‑за какого угла выскочит, размахивая шарфом‑удавкой, Обманник…
– И чего добились?
– Ничего.
– Однако теперь за дело берусь я, – объявил, надувшись от важности, Одноглазый.
– Вот что и вправду внушает уверенность…
– Умниками все стали, – посетовал Одноглазый. – Раньше, помнится, молодежь уважала стариков…
– Верно. В те времена, когда она не имела возможности рассмотреть этих стариков поближе.
– У меня еще дела, – сказал Костоправ. – Одноглазый! По возможности будь с Мургеном. Продолжай беседовать о Деджагоре и обо всем, что там происходило. Где‑то должны быть подсказки. Может, мы просто пока не опознали их. Если не сдаваться, что‑нибудь да выплывет.
Он вышел прежде, чем я успел что‑нибудь сказать.
Между Костоправом и Одноглазым явно произошло что‑то касающееся и меня, а возможно, и нас всех. На сей раз я не многое помнил о том, где был. Все выглядело словно в первый раз, однако какая‑то перепуганная, дрожащая тварь в темных закоулках моего сознания настаивала, что я просто переживаю заново уже пережитое, причем худший вариант вчерашнего дня еще впереди.
– Пожалуй, Щенок, отведем тебя теперь домой, – сказал Одноглазый. – Жена быстро излечит твои хвори.
Она вполне могла. Она – просто чудо. Одноглазый, который, кажется, отроду не способен никого уважать, обращался с ней вежливо и даже за глаза о ней говорил как о почтенной леди.
Да, она такова и есть. И все равно приятно, когда другие это признают.
– Ну хоть кто‑то догадался сказать нечто приятное. Веди, брат.
Сам я не знал дороги. И тут мне снова вспомнились Копченый со скрытым Обманником. С чего бы?

31

Родня моя по жене, в частности матушка Гота, почти не прилагала усилий к улучшению мнения окружающих о нюень бао. Эта старая карга даже меня еле терпит – и то только потому, что иначе совсем потеряет дочь. А уж о ее отношении к Старику лучше не говорить.
Однако Костоправ ценил нас с Сари достаточно, чтобы настоять на обмене апартаментами, когда ее родичи месяц назад переехали со своих роскошнейших болот в этот занюханный город. Впрочем, даже они не сделают этот город более похожим на рай, если матушка Гота не будет хотя бы на улице держать язык за зубами.
Старик никогда не реагировал на ее непрестанные жалобы.
– Я, – объяснил он однажды, – тридцать лет знаю Гоблина с Одноглазым. Так что одна‑единственная старая ворчунья, мучимая артритом и подагрой, для меня – ничто. Говоришь, она здесь всего пару недель, так?
Да, я говорил именно так. Интересно, каковы на вкус эти слова под соевым соусом? Или с большим количеством карри?
Госпожа теперь чаще всего пропадала в Стране Теней, опорожняя на оную бездонный сосуд своего гнева, и Костоправ не нуждался в большой квартире. Наша же старая была едва ли больше монашеской кельи. Места в ней как раз хватало для него, для Госпожи – во время нечастых приездов, да еще для колыбели, подаренной Госпоже человеком по имени Рам, впоследствии погибшим в попытке защитить ее и ее дочь от Нарайяна Сингха. Рам сделал эту колыбель собственноручно. А погиб, скорее всего, потому, что, подобно всем мужчинам, проводящим слишком много времени возле Госпожи, влюбился не в ту женщину.
Да, Костоправ отдал мне свое жилище, но с оговоркой. Мне было воспрещено превращать его в новый притон нюень бао. Сари с Тай Дэем могли жить там постоянно, однако матушке Готе и дядюшке Дою следовало предложить захаживать в гости. И – чтобы ни единого захребетника из племянников либо двоюродных братьев.
Людям, обвиняющим капитана в использовании положения для создания уюта в собственном гнездышке, надо бы взглянуть на это гнездышко поближе. Освободитель и Господин Божией‑Милостью‑Военный‑Деспот‑Всея‑Таглиоса со всеми завоеваниями и владениями живет точно так же, как и в бытность простым ротным лекарем и летописцем.
Переезд мой он устроил еще и затем, чтобы у меня имелось достаточно места для всех томов Анналов.
Мои книги выходят не такими уж хорошими. Я не всегда описываю происходящее лучшим образом. Вот Костоправ на этом посту был вправду хорош. Я никак не мог удержаться от сравнения моей работы с его.
Когда он пытался совмещать должности летописца и капитана, работа от этого пострадала. А откровения Госпожи частенько режут глаз излишней прямотою, сжатостью и – порой – легкой склонностью к самооправданию. И ни один из них двоих не отличался устойчивой честностью, ни один не стремился как‑то соответствовать другому, своим предшественникам и даже собственным, более ранним, записям. Если Ворчун пишет, что от Таглиоса до Страны Теней восемьсот миль, а у Госпожи выходит четыреста, кому из них верить? Каждый настаивает, что ему. Госпожа говорит: причина расхождений в том, что росли они в разных местах и в разное время и привыкли к разным мерам длины и веса.
Но, что касается характеров, их взгляды еще более различны. Например, у Костоправа Лозан Лебедь всегда грубит и о чем‑то спорит. Госпожа же описывает его энергичным, болтливым и куда более симпатичным. Разницу можно объяснить тем, что интерес этого Лебедя к Госпоже – вовсе не братский.
А взять Копченого! Ни за что не догадаетесь, что они описывают одну и ту же тварь, – столь различны их взгляды на этого изменника. Затем Могаба и Нож. Оба также предатели с черным сердцем. О них ничего такого нет в книгах Костоправа, так как он не вел записей в ту пору, когда Нож дезертировал, однако в повседневной жизни он постоянно выказывает ненависть к Ножу – причем без всяких объяснимых причин. И в то же время, похоже, готов простить Могабу! Госпожа этих двоих рассматривает наоборот: Могабу сварила бы в одном горшке с Нарайяном Сингхом, а Ножа, возможно, отпустила бы подобру‑поздорову.
С Ножом – тот же случай, что и с Лебедем и с Рамом.
Хотя, пожалуй, не стоит требовать от двух, любящих друг друга, согласия во всем.
Они даже подходили к Анналам по‑разному. Костоправ в основном записывал все, что видел сам, а после возвращался назад, чтобы дополнить фактами, услышанными от других источников. Кроме того, он, отображая события задним числом, был склонен пофантазировать, поэтому его Анналы нельзя считать чисто историческими.
Госпожа же написала весь том по памяти, пока носила ребенка. И ее альтернативный материал в основном получен из вторых рук. Самые сомнительные моменты ее книги я во время оформления всех путаных записей по единому образцу заменил материалом, каковой почитаю более точным.
Госпожа далеко не всегда довольна моей правкой. Костоправ же по этому поводу высказывается сдержанно.
Впрочем, главный мой недостаток – никак не могу удержаться, чтобы не поиграть словами и мыслями, отклоняясь при этом от темы. Я некоторое время общался с официальными историками из таглиосской княжеской библиотеки, и эти ребята уверяли, что для историка главное – подробности. Будто бы ход истории может полностью исказиться, если один‑единственный человек будет убит случайной стрелой в незначительной стычке.
Комната, где я пишу, – пятнадцать на двадцать два фута. Места хватает и для всех моих записок, и для старых томов Анналов, и для громадного стола из брусьев, на коем я работаю над несколькими замыслами одновременно. И еще остается около акра пола для Тай Дэя и дядюшки Доя.
Они с Тай Дэем, пока я пишу, читаю и выверяю, вовсю стучат учебными деревянными мечами, или же с визгом лягают друг друга, порою при этом запрыгивая на стены. Если кто приземляется на моей территории – вышвыриваю. Они здорово навострились во всем этом – да и неудивительно, при такой‑то практике, – но я полагаю, что против людей серьезных, вроде наших, из Старой Команды, такие штуки не пройдут.
Мне нравится эта работа. Куда приятнее должности знаменосца, хотя и она пока сохраняется за мной. Знаменосцу всегда первым приходится лезть во всякую ерунду, да к тому ж одна рука всегда занята тяжеленным древком со знаменем.
Я, примерно так же, как Костоправ, стараюсь не упускать подробностей. А его естественной сардоничности – просто завидую. Он говорит, что все у него вышло так хорошо только потому, что было время. В те дни, мол, Черный Отряд был всего‑навсего шайкой оборванцев и ничего особенного с ними не происходило. Теперь же мы – постоянно в глубоком дерьме. Мне это не по нраву. И капитану – также.
Представить себе не могу человека, коему власть, нежданно свалившаяся в руки, доставила бы меньше удовольствия. Он и не слагает ее по сию пору лишь оттого, что не верит, будто кто‑то еще способен командовать Отрядом надлежащим, по его мнению, образом.
Я смог провести несколько часов, не проваливаясь в темный колодезь прошлого. Чувствовал себя неплохо. Сари также пребывала в прекрасном настроении.
Кто‑то появился у дверей.
Вскоре Сари ввела к нам капитана. Дядюшка Дой с Тай Дэем продолжали трещать мечами. Некоторое время Костоправ взирал на них.
– Оригинально.
Судя по тону, они не произвели на него впечатления.
– Это не для войны, – объяснил я. – Это фехтование для одиночек. У них множество таких героев – одиноких волков.
Подобное тоже не впечатляло нашего Старика. Его вера в необходимость братьев, прикрывающих спину, почти что религиозна.
Фехтовальное искусство нюень бао – сплошь череда кратких, но интенсивных периодов нападения‑обороны, перемежающихся замиранием в самых причудливых позах, причем бойцы, почти не шевелясь, стараются предугадать дальнейший ход противника.
Дядюшка Дой в этом весьма  искушен.
– Ну да, грациозно, не спорю. Почти как танец.
Войдя зятем в клан Сари, я был посвящен в боевые искусства нюень бао. Даже если бы не пожелал – дядюшка Дой настаивал. Мне они не очень‑то интересны, но – на что не пойдешь ради поддержания мира в семействе. И как упражнения неплохо.
– Каждая поза и движение, капитан, имеют названия.
Вот это я полагал слабым местом. Любой боец, замкнувшийся на своих методах, неизбежно становится легкой добычей того, кто не чурается новшеств.
С другой стороны, я видел, как в Деджагоре дядюшка Дой управлялся с настоящими врагами.
Я перешел на нюень бао:
– Дядюшка Дой, позволишь ли ты моему капитану познакомиться с Бледным Жезлом?
Они уже достаточно долго присматривались друг к другу.
А Бледный Жезл – это меч дядюшки Доя. Он называет его своею душой и обращается с ним лучше, чем с самой любимой женой.
Дядюшка оторвался от Тай Дэя, слегка поклонился и вышел. Через пару минут он вернулся с чудовищным мечом в три фута длиной. Бережно вытащив меч из ножен, дядюшка подал его Костоправу так, чтобы сталь не касалась потной либо жирной кожи.
Он желал убедить нас, что по‑таглиосски не ведает ни слова. Тщетно. Я слышал, как он разговаривал, – и весьма бегло.
Костоправ знал кое‑что об обычаях нюень бао. Он принял Бледный Жезл с подобающей осторожностью и почтительностью, словно бы ему была оказана большая честь.
Дядюшка Дой это проглотил и не поперхнулся.
Костоправ неловко примерился к двуручному эфесу. По‑моему, нарочно. Дядя Дой тут же ринулся показывать верный хват, так же, как и со мной на каждой тренировке. Он – старикан подвижный; десятью годами старше Костоправа, а в движениях – легче меня. И отличается завидным терпением.
– Прекрасный баланс, – сказал капитан по‑таглиосски, хотя я, узнав, что он овладел и толикой нюень бао, ничуть не удивлялся – языки ему всегда давались легко. – А вот сталь – не очень.
Лезвие меча было узким и тонким.
– Он говорит, этому мечу – четыреста лет, – пояснил я, – и он разрубает пластинчатый доспех. Ручаюсь, человека этот меч развалит за милую душу. Не раз видел его в деле.
– В продолжение осады, – предположил Костоправ, рассматривая клинок возле рукояти. – Да.
– Клеймо Динь Лук Дока…
Тут глаза дядюшки сузились, лицо, обыкновенно бесстрастное, отразило крайнее удивление, и он немедля востребовал свой возлюбленный меч назад. То, что Костоправу могут быть известны кузнецы‑оружейники нюень бао, заметно встревожило его. Возможно, он менее туп, чем всякий обычный чужак…
Дядюшка Дой вырвал из головы прядку и без того редких волос и опустил их поперек клинка. Результат нетрудно было предугадать заранее.
– Вот так остригут человека, а он и не заметит, – комментировал Костоправ.
– Вполне, – ответил я. – Ты постричься не желаешь?
Сари принесла чай. Старик, хоть и не любил чая, принял чашку. Он забавлялся, наблюдая, как я смотрю на нее. Дело в том, что, если Сари в комнате, я не могу уделять внимания чему бы то ни было еще. Сколько ни смотрю на нее, она раз от разу становится прекраснее. Просто не верится в собственное счастье. Все боюсь до дрожи, что сон этот сейчас кончится.
– Ты, Мурген, получил замечательную награду, – говаривал Костоправ прежде.
Сари он одобрил. Чего не скажешь о ее родне.
– И как тебя угораздило жениться на всем этом кагале?
Для этого высказывания он перешел на форсбергский, которого никто из присутствовавших не понимал.
– Тебе бы там оказаться…
Лучше о Деджагоре просто не скажешь. Тамошний кошмар наяву накрепко сплавил Старую Команду с нюень бао.
Тут появилась матушка Гота. Четыре фута десять дюймов желчи. Она так и вызверилась на капитана:
– Ага! Величайший из великанов, сам собой!
Ее таглиосский отвратителен, однако она отказывается в это верить. А те, кто ее не понимает, они это – нарочно, чтоб над нею посмеяться…
Едва переставляя кривые ноги, она обошла капитана кругом. Она хоть и не жирна, но в ширину – такая же, как и в высоту. Вкупе с ковыляющей походочкой это делает ее точь‑в‑точь похожей на миниатюрного тролля. Члены семьи за глаза так ее и зовут: бабушка Тролль. И характер у нее подобающий. Даже камень из терпения выведет.
Тай Дэй с Сари были детьми весьма поздними. Остается молить богов, чтобы моя жена впоследствии не сделалась похожей на мать – ни физически, ни характером. Вот на бабушку – совсем другое дело.
Похолодало что‑то…
– Чего так жутко трудить мой Сари муж, ты, господин Столь Великовато Могутный Освободильник?
Отхаркнувшись, она сплюнула на сторону, и смысл сего жеста у нюень бао – тот же самый, что и у всех прочих людей. Она тараторила все быстрее и быстрее, и чем быстрее трещала, тем скорее ковыляла.
– Ты думать, он раб быть, да? Воин – нет? Время бабушка меня сделать он всегда – нет, тебе все время делать – да?
Она снова отхаркнулась и сплюнула.
Бабушкой‑то она стала уже давно, только внуки все были не мои, да и не осталось их никого в живых. Но я не стал ей напоминать. Ни к чему лишний раз привлекать ее внимание.
Часом раньше она уже прошлась по мне вдоль и поперек, так как я «мудрый – нет, пустоголовец бездельный – да», потому что все время только пишу да читаю. Вряд ли взрослому человеку на это тратить время – да.
Матушка Гота вечно всем недовольна.
Костоправ говорил: это от того, что ее вечно мучают боли.
Он сделал вид, что не понимает ее ломаного таглиосского.
– Да, погодка и вправду замечательна. Для нынешнего времени года… Специалисты по сельскому хозяйству заверили меня, что в этом году мы соберем два урожая. Как ты полагаешь, ты справишься с уборкой двойного урожая риса?
Снова отхаркиванье, плевок, а затем – долгий, свирепый период на нюень бао, искусно приправленный образными эпитетами, причем не все они взяты из ее родного языка. Пуще всего на свете матушка Гота терпеть не может быть выставленной на посмешище или же игнорируемой.
Тут кто‑то забарабанил в дверь.
Сари где‑то чем‑то занималась, дабы быть подальше от матушки, так что открывать пришлось мне. Запах Одноглазого явственно чувствовался издалека.
– Как делишки, Щенок? – спросил наш ведун, суя мне в руки вонючую, грязную, разлохмаченную кипу бумаг. – Старик у тебя?
– Какой же ты волшебник, если сам не можешь сказать?
– «Какой‑какой»… Ленивый!
Я отступил в сторону и взвесил на ладони бумажную кипу.
– Что за мусор?
– Те бумаги, что ты с меня требовал. Мои заметки для Анналов.
С этими словами он лениво засеменил к капитану.
А я глядел на принесенные им бумаги. Некоторые отсырели. Некоторые покоробились. Вот вам Одноглазый… Я от души надеялся, что этот недомерок не задержится надолго. Натрясет в доме блох да вшей… Он ведь ванну принимает, только если, напившись, в канал свалится. А эта треклятая шляпа… Сожгу ее когда‑нибудь.
Одноглазый и капитан о чем‑то перешептывались. Матушка Гота хотела было подслушать, однако они перешли на язык, которого она не понимала. Втянув в себя бушель воздуха, матушка Гота продолжила было свою трескотню, но…
Одноглазый оборвал разговор и воззрился на нее. То была их первая близкая личная встреча.
Он ухмыльнулся.
Она его ничуть не обескуражила. Ему миновало две сотни лет. И мастерство словесной пикировки он превратил в тончайшее искусство за несколько поколений до рождения матушки Готы. Он поднял вверх большие пальцы и шмыгнул ко мне, улыбаясь, словно мальчишка, случайно босою пяткой вывернувший из земли под одним из концов радуги глиняный горшок.
– Щенок, – заговорил он по‑таглиосски, – представь меня по всей форме! Я люблю ее! Она великолепна! Воплощенье всех достоинств. Она – само совершенство. Поцелуй меня, любимая!
Может, это оттого, что матушка Гота – единственная в Таглиосе женщина, что не превосходит его в росте?
В первый раз я видел, как моя теща лишилась дара речи.
Дядюшка Дой с Тай Дэем тоже, пожалуй, опешили.
Одноглазый, фигурно выступая, направился через комнату к матушке Готе, и та предпочла отступить. То есть, едва ли не бежала.
– Совершенна! – каркнул Одноглазый. – Во всех отношениях. Женщина моей мечты… Ты готов, капитан?
Чем он таким набрался?
– Ага. – Костоправ отодвинул свой чай, который едва пригубил. – Мурген, я бы хотел, чтобы и ты пошел с нами. Пора показать тебе несколько новых трюков.
Я, сам не зная отчего, покачал головой. Сари, избежавшая общения с матерью под предлогом необходимости быть со мной, обняла меня и, ощутив мое нежелание идти, сжала мое плечо. Она подняла на меня блестящие миндалины глаз, без слов спрашивая, чем я встревожен.
– Не знаю…
Похоже, они собирались допрашивать краснорукого Обманника. Не люблю я подобной работы…
И тут дядюшка Дой здорово удивил меня:
– Могу ли я сопровождать мужа моей племянницы?
– З‑зачем?
– Я хочу удовлетворить голод своего любопытства сведениями об обычаях твоего народа.
Он говорил со мной медленно, словно с идиотом. По его мнению, я обладал одним серьезным врожденным дефектом: не был рожден нюень бао.
Ладно, хоть Каменным Воином и Каменным Солдатом больше не зовет…
Я так и не понял, что это значило.
Я перевел его просьбу Старику. Тот и глазом не моргнул.
– Конечно, Мурген. Отчего бы нет… Только идемте, пока мы все тут не померли от старости.
Что за чертовщина? И это – капитан, всегда считавший, что от нюень бао хорошего ждать не приходится?
Я покосился на кучу бумаги, принесенную мне Одноглазым. Бумаги воняли плесенью. Позже попробую сделать из этого что‑нибудь. Если это вообще на что‑нибудь годится. Одноглазый вполне мог написать их на языке, который успел забыть в течение последующих лет.

32

Летопись Одноглазого оказалась ужасной, как и следовало ожидать. Более того: вода, плесень, жучки и преступное небрежение сделали большую часть его воспоминаний нечитаемой. Хотя одна глава из недавних уцелела вся, за исключением одной страницы в середине; которая просто‑напросто отсутствовала. Вот вам живой пример того, что Одноглазый считал подобающим для хроникера.
Он изменил написание большей части наименований мест. Я, где мог, исправил их в соответствии со стандартом, прикидывая, где могло происходить описанное, и сверяясь с картами.

На исходе третьего года пребывания нашего в Таглиосе наш капитан решил послать Хусавирский полк в Пребельбед, где Прабриндрах Драх вел кампанию против стаи мелких тенеземских князьков. Я с несколькими товарищами по Отряду получил приказ следовать с ним, дабы послужить основой нового полка. Изменник Нож также был в тех землях.
Полк проследовал через Ранжи и Годжу, Джайкур и Кантиль, затем миновал Бхакур, Данжиль и прочие недавно взятые нами города, пока, по истечении двух месяцев, мы не нагнали князя во Прайпурбеде. Здесь от полка отделилась половина для эскортировки военнопленных вкупе с трофеями назад, на север. Прочие направились на запад, к Ашарану, где и подверглись неожиданному нападению Ножа, из‑за чего пришлось нам забаррикадировать ворота и сбросить со стены множество туземцев, так как те могли оказаться соглядатаями врага. Благодаря моему таланту стратега нам удалось продержаться, невзирая на то, что необученными войсками овладела паника.
В Ашаране мы обнаружили большие запасы вина, и это помогло нам скоротать долгие часы осады.
По прошествии нескольких недель люди Ножа начали разбегаться, не в силах более терпеть холод и голод, и тогда он решил отступить.
Зима та была весьма холодна. Мы провели ее в великих страданиях, вынужденные зачастую угрожать туземцам, дабы нас снабжали достаточным количеством провизии и топлива. Князь вел нас вперед и вперед, большею частью избегая тяжелых боев по причине неопытности личного состава полка.
В Мельдермаи я и еще трое человек, выпив вина, опоздали к выступлению полка. Почти сто миль пришлось нам странствовать, рассчитывая лишь на самих себя и ежечасно рискуя быть схваченными. Однажды мы, после ночлега в доме местного дворянина, взяли из его конюшен четырех лошадей. И в придачу – некоторую толику бренди. Дворянин сей обратился с челобитного к князю, и лошадей пришлось вернуть.
Неделю мы провели в Форнгоу, а затем князь приказал нам отправляться на юг, к Верхнему Нангелю, где нам предписывалось присоединиться к Четвертому Кавалерийскому, гнавшему шайку Ножа в Рудеральский Каньон. Однако, прибыв на место, мы обнаружили там всего лишь дряхлых старух и полное отсутствие всякой еды, за исключением гнилой капусты, причем большую часть ее крестьяне зарыли в землю перед тем, как бежать.
Тогда мы отправились в Силур по Балихорской дороге и там, в лесу, набрели на таверну, устроенную совершенно по северному образцу, где некая враждебная ведьма, пользуясь тем, что мы были не совсем трезвы, пыталась науськать на нас ядовитых жаб.
На следующий день нам пришлось пройти пешком несколько миль по болотам, подтаявшему снегу и мерзлой грязи низины, где из земли бьет горячий ключ, предохраняющий все вокруг от замерзания. Затем мы вышли к крепости Тразиль, где полк, навербованный из бывших тенеземских солдат, осаждал своих тразилийских собратьев. Осада, судя по тому, как трудно было в тех краях – даже за плату! – раздобыть съестное, была весьма продолжительной.
Там я три дня проработал в полевом лазарете, где, из‑за необычайного холода, мне пришлось лечить множество обмороженных. Холод убивал больше солдат, нежели даже противник.
От Тразиля мы с личной гвардией князя отправились к Мелопилю и осадили крепость местного царька, расположенную на острове посреди озера. Вода в озере замерзла. По причине страшного мороза лед оказался толст, и всякий раз, как мы шли на штурм, снаряды из машин противника мчались к нам, скользя по оному…

…Тенеземцы вкупе со многими нашими были истреблены беспощадным огнем машин со стен, пока гарнизон удерживал ворота. Затем из Тенелова на своем ковре‑самолете прибыл Ревун, и убийственная волшба обрушилась на нас, словно молнии в грозу, вынудив нас отступить. Многие были захвачены врагом.
По прошествии двух недель пришел приказ идти маршем на соединение с силами, осаждавшими Рани Ортал. По пути мы обнаружили немного вина, что послужило причиной катастрофы: туземцы украли наши вьюки, воспользовавшись нашим сном.
Силы обеих сторон собрались отовсюду, и я начал бояться большой битвы. У стен Рани Ортала мог появиться Ревун.
После того, как город был взят в кольцо, противник предпринял несколько атак на наши траншеи, что стоило ему огромных потерь. Через две недели, в самом начале весны, мы организовали внезапное ночное наступление, и удалось подвести осадные машины к самой стене. Солдаты убивали всех на своем пути – столь злы они были и столь напуганы ночной темнотой. Достигнув верха стены, они сбросили вниз всех, включая даже женщин и детей.
Затем из Тенелова на своем ковре‑самолете прибыл Ревун с небольшим роем Теней, что вынудило нас оставить все захваченное.
С восходом солнца Ревун и Тени удалились, и Прабриндрах Драх собственной персоной вышел вперед, дабы сказать врагу, что к вечеру мы снова пойдем на штурм и на этот раз никто не будет удостоен пощады, однако штурм так и не был осуществлен, оттого что вражеский царек решил попытать счастья в союзе с Таглиосом. Городские ворота распахнулись, и город был отдан солдатам на одну ночь, но им запрещено было иметь при себе любое оружие, кроме кинжалов.
Почвы в тех местах весьма скудны, и урожаи даются туземцам нелегко. Обычная пища их – капуста и корнеплоды, а из зерна – рожь.
В течение месяца мы стояли гарнизоном в Трюфельваре, где я подружился с сыном правителя, мальчиком одиннадцати лет. Он был смышлен, однако невежествен как в религии, так и в грамоте. Отец его доложил, что Хозяева Теней запретили религиозную практику, наряду с образованием, по всей своей империи, а за выдачу книг – особенно старых – объявили вознаграждение. Доставленные книги немедля сжигались наряду с продолжавшими отправлять требы жрецами, за коих также было объявлено вознаграждение. Должно быть, Ножу такой закон пришелся очень по нраву.
По прошествии месяца в полк пришел приказ, предписывавший возвращаться в Джайкур, где Госпожа собирала армию для летней кампании на востоке. В Джайкуре я оставил полк и продолжал путь на север, к Таглиосу, где и был с великою радостью принят старыми своими товарищами по Черному Отряду.
Описание этой «кампании» оказалось самым подробным и содержательным из всей писанины Одноглазого. Прочие фрагменты содержали куда менее связные повествования.

33

Плененный краснорукий Обманник ожидал нас в помещении, с ручательством защищенном ото всякой подглядывающе‑подслушивающей волшбы. Одноглазый клялся, что сплел заклятья так, что сама Госпожа в лучшие дни свои не пробилась бы сквозь их преграду.
– Прошлое Госпожи меня в данном отношении не волнует, – буркнул Костоправ. – Чего не скажешь о настоящем Душелова. Она залегла на дно, однако находится неподалеку и наверняка желает знать, что где происходит. Также тревожит меня и Ревун. У него на Отряд ба‑альшущий зуб.
– Да все в порядке, говорю тебе, – настаивал Одноглазый. – Сам Властелин сюда не прорвется.
– Вот то же самое и Копченый думал о своей потайной палате.
Меня передернуло. И Одноглазого – также. Конечно, я сам не видел Копченого, уничтоженного чудовищем, проникшим сквозь тончайшую брешь в его защите, однако наслышан достаточно.
– А что там из Копченого вышло? – спросил я, так как, по слухам, чудовище не убило его.
Костоправ прижал палец к губам.
– Вот за этим углом…
Я думал, мы возвращаемся в ту комнату, где Гоблин и Одноглазый со Стариком вытаскивали меня после последнего приступа. Просто догадался, что краснорукого душилу держали там же, за занавесью. Но нет, прибыли мы совсем в другое место.
И Обманник был не один.
Радиша Драх, сестра правящего князя, Прабриндраха Драха, стояла там, прислонясь к стене, и рассматривала пленника. Маленькая, смуглая и сморщенная, подобно всем таглиоскам, кому за тридцать, она отличалась твердостью характера и ясностью ума. Говорят, что она потеряла самообладание лишь единожды в жизни – в ту ночь, когда Госпожа истребила всю верхушку разношерстного таглиосского жречества, положив конец религиозным распрям, что сделало ее ключевой фигурой в военных действиях.
После той демонстрации было еще много чего, менее интригующего. Союзники и наниматели наши, похоже, решили дать нам самим найти свою гибель.
Если расспросить таглиосское дворянство и жречество, то выяснится, что большинство принадлежащих к высшему обществу уверены: княжеские решения на деле принимает Радиша. И это совсем недалеко от истины. Брат ее, конечно, не так податлив, как о нем думают, однако предпочитает поменьше интересоваться службой.
За спиной Радиши стоял стол, на нем лежал человек.
– Копченый? – спросил я.
И даже получил ответ. Копченый был все еще жив. И все еще – в коме. Все мускулы его одрябли донельзя, словно мешки с жиром.
А за ним, с потолка до пола, свисала занавесь – точно такая же, как и в той комнате, где я очнулся в последний раз. Значит, комната все‑таки та же самая, только вошли мы в нее с другой стороны.
Странно.
– Копченый, – подтвердил Костоправ.
Тут я понял, что меня посвящают в одну из главных тайн.
– Но…
– Этот тип рассказал что‑нибудь интересное? – спросил Костоправ у Радиши, перебивая мой вопрос.
Должно быть, она развлекалась с пленным. А капитан по некоей причине не желает привлекать ее внимания к Копченому…
– Нет. Но скажет.
Душила изобразил смешок. Смелый он мужик, но – дурак. Ему ли не знать, чего можно добиться от человека пытками… По спине моей снова пробежал холодок.
– Понятно. Одноглазый, приступай. Мурген нас и так здорово задержал.
Анналы… Значит, он откладывал допрос только затем, чтобы я мог занести его в Анналы…
Не стоило беспокоиться. Я не любитель пыток.
А вот Одноглазый принялся за дело с энтузиазмом. Он потрепал пленника по щеке.
– Придется тебе, милок, помочь мне. А уж я буду с тобой помягче – если только ты позволишь. Что же вам, Душилам, занадобилось в Таглиосе? – Он взглянул на капитана. – Гоблин скоро появится?
– Давай‑давай, не отвлекайся.
Одноглазый что‑то такое сделал, и Душила рванул веревки, коими был связан, слегка – на выдохе – вскрикнув.
– Но я ж ему такую женщину подыскал, командир! – говорил меж тем Одноглазый. – Верно, Щенок?
Злобно усмехнувшись, он склонился над Обманником.
Так вот отчего он так восхищался матушкой Готой. Решил воспользоваться ею, чтоб подшутить над Гоблином… Мне бы разозлиться, хотя бы во имя Сари, однако, несмотря на все старания, возмущения не получалось.
Матушка сама постоянно нарывается на грубость.
– Ты, милок, понимаешь ли свое положение? – замурлыкал Одноглазый. – Когда тебя взяли, ты был с Нарайяном Сингхом. И лапка у тебя – красная. Два этих обстоятельства и подсказывают мне, что ты – Обманник весьма особого рода, из тех, которых капитан шибко уж хочет видеть.
Он указал на Костоправа. Для обозначения капитана он воспользовался словом «джамадар», с коим у Обманников связаны четкие религиозные соотнесения.
Да, им удалось взять Госпожу, однако та навечно пометила их вот этой краснотой на руке. Что в наши дни и выделяет их из толпы.
Одноглазый цыкнул слюной сквозь остатки зубов. Всякий не знающий его посчитал бы, что он размышляет.
– Но я, видишь ли, – продолжал он, – парень хороший, терпеть не могу, когда людей мучают, а потому дам тебе шанс избавиться от такого вот конца. – Он небрежно ткнул большим пальцем за спину, в сторону Копченого, тогда как меж пальцами другой его руки с треском проскочила искра. Душила заорал таким криком, что рвет нервы, да еще концы солью присыпает. – Можешь продлить это навечно, можешь пройти процедуру по‑быстрому. Все в твоих руках. Скажи, что Обманники затевают в Таглиосе? – Нагнувшись ближе, он шепнул: – Я могу даже устроить так, что тебя отпустят.
Пленник раскрыл было рот. Пот заливал ему глаза, обжигая их. Он дернул головой, пытаясь стряхнуть его.
– Могу спорить, она решит, что Гоблин симпатичен, словно навозный жук, – хихикнул Одноглазый. – Как полагаешь, Щенок?
– Я полагаю, – зарычал Костоправ, – что тебе лучше делом заниматься!
Он тоже не любит процедур пыток, и терпения на игрища Гоблина и Одноглазого у него уже не оставалось.
– Да не выпрыгивай ты из сапог, командир. Никуда этот парень не денется.
– Зато дружки его что‑то замыслили.
Я взглянул на дядю Доя – что он думает об этой перепалке. Лицо его было совершенно каменным. Может, он и впрямь разучился понимать по‑таглиосски?
– Не нравится, как я работаю, – гавкнул Одноглазый, – так прогони меня и делай сам, как хочешь! – Он ткнул в пленного пальцем. Тот напрягся в ожидании боли. – Ты! Что вы делаете в Таглиосе? Где Нарайян с Дщерью Ночи? Выкладывай уж, не подводи меня.
Тут я и сам напрягся – меня здорово пробрало холодом. С чего бы?
Пленник, словно рыба на суше, хватал ртом воздух. Все тело его было покрыто потом. Положение его было безвыходным. Если он, что‑либо зная, заговорит – а ведь обязательно заговорит рано или поздно, – его же товарищи после обойдутся с ним без малейшей жалости.
Костоправ почуял его мысли.
– Значит, близок день зла? – спросил он.
Я целиком и полностью сочувствую Старику. Если ему и удастся вернуть дочь, то найдет он вовсе не то, что искал. Она – Обманница со дня появления на свет, пробужденная, чтобы воплотить собою Дщерь Ночи, предвестницу Года Черепов. Черт возьми, ее посвятили Кине еще до рождения. Она станет тем, кем они желают ее видеть. И эта безысходность разобьет родительские сердца.
– Говори, милок, говори. Очень уж знать интересно.
Одноглазый старался вести дело только меж собой и клиентом. Он дал душиле короткую передышку. Остальные равнодушно наблюдали за пленным. То был чернорумельщик. Обычно у душил это означает, что на его совести – более трех десятков безжалостных и беспощадных убийств. Либо он получил этот чин более прямым путем – задушил другого чернорумельщика.
Кина олицетворяет собой верховного Обманника. Предать при случае своего – для нее высшее наслаждение.
Но Одноглазый не сообразил напомнить нашему Обманнику об этом аргументе.
Тот снова закричал, пытаясь выдавить что‑то сквозь крик.
– Все равно ведь заговоришь, – сказал Одноглазый.
– Я не могу сказать. Я не знаю, где они.
Я лично ему поверил. Если Нарайян Сингх будет посвящать всех и каждого в свои намерения, то не проживет так долго в мире, где все охотятся за ним.
– Жаль, жаль. Тогда просто расскажи, что понадобилось Обманникам в Таглиосе – через столько‑то времени.
Интересно, отчего он постоянно возвращается к этому? Душилы уже сколько лет не смели промышлять в этом городе…
Значит, Одноглазому и Старику что‑то известно. Только – откуда?
Пленник снова зашелся в крике.
– Те, которых удается изловить, всегда – полные невежды, – заметила Радиша.
– Неважно, – отвечал Костоправ. – Я точно знаю, где Сингх. Вернее, где он будет, когда устанет бежать. Пока он не осознает этого, я уверен, что он всегда окажется именно там, где я пожелаю.
У дядюшки Доя дрогнула бровь. Наверное, для него это высшая степень волнения.
Радиша, нахмурившись, одарила Костоправа злобным взглядом. Ей нравится верить, что во всем дворце лишь ее мозг на что‑нибудь годен. А мы, Черный Отряд, просто‑напросто наемные мускулы. Казалось, я явственно слышу скрипы и стоны мыслей в ее голове. Откуда бы ему, Костоправу, знать такие вещи?
– И где же он?
– Сейчас он сбивается с ног, дабы поскорее соединиться с Могабой. Поскольку остановить его мы не можем – ибо любые вести, посланные ему вдогонку, сильно запоздают, – о нем стоит забыть.
Я было решил невзначай напомнить о воронах. Костоправ ведь с ними разговаривает, а летают они еще быстрее, чем Обманники бегают, но вовремя вспомнил, что от меня размышлений не требуется и привели меня сюда не для разговоров.
– Забыть?
Пожалуй, Радиша была изумлена.
– Лишь на краткое время. Пока не выясним, что его ребята собираются здесь делать.
Одноглазый вновь взялся за работу. Я искоса глянул на дядю Доя, остававшегося в стороне от событий куда дольше, чем можно было ожидать.
Заметив мой взгляд, он спросил на нюень бао:
– Могу ли я допросить этого человека?
– Зачем?
– Дабы испытать его веру.
– Ты ведь не настолько хорошо говоришь по‑таглиосски. А посему – что проку?
– Значит, ты будешь переводить.
Просто ради смеху, а может, для того, чтобы слегка уязвить дядюшку, Костоправ сказал:
– Я не возражаю, Мурген. Вреда от этого не будет.
Замечание его ясно демонстрировало близкое знакомство с говором нюень бао. Для дядюшки Доя оно было исполнено определенного смысла, особенно вкупе с недавним наблюдением насчет происхождения Бледного Жезла.
Что за черт? Я был совершенно сбит с толку и уже сам начал становиться законченным параноиком. Может, из последнего припадка я вернулся не в тот мир?
На том самом, памятном мне, превосходном таглиосском дядюшка Дой принялся обстреливать Обманника чередою кратких, дружелюбных вопросов – из тех, на какие большинство людей отвечает, не задумываясь. Мы успели узнать, что человек этот имел семью, однако жена его умерла при родах. Затем он понял, что им манипулируют, и принялся внимательнее следить за языком.
Дядюшка продолжал болтать, притопывая ногами, словно развеселившийся тролль, и вытянул из пленника множество сведений о его прошлом, однако ни разу не затронул темы возобновления интереса Душил к Таглиосу. Костоправ, как я заметил, следил за дядюшкой Доем куда внимательнее, чем за пленным. Ну да, капитан наш живет в самом центре тайфуна паранойи.
Склонившись ко мне, он полночным шепотом сказал:
– Когда другие уйдут, останься.
Объяснять, для чего, не стал. Отошел сказать что‑то Одноглазому – на языке, даже мне непонятном.
Он знает, самое меньшее, два десятка языков. Оно и понятно – сколько времени провел в Отряде… Одноглазый, вероятно, знает еще больше, однако в собеседники ему не годится никто, кроме Гоблина. Кивнув, Одноглазый вновь взялся за дело.
Вскоре наш ведун снова прервался, принявшись выпроваживать Радишу с дядей Доем за дверь. Проделал он это столь необычными для него мягкими и вежливыми способами, что они ни словом не возразили. Дядюшка Дой был не более чем гость, а Радишу повсюду ждали неотложные дела, и посему Одноглазый легко внушил им, что мысль об уходе – их собственная. Во всяком случае, он своего добился.
Облегчило ему задачу и то, что Костоправ тоже якобы собрался уходить, однако не прошло и пяти минут, как капитан вернулся.
– Пожалуй, – сказал я ему, – я уже все повидал. Чудес на свете не осталось. Стало быть, пора мне уходить в отставку и, как задумал, завести ферму. Репу сажать.
И это было жестом лишь наполовину. Стоит Отряду осесть на одном месте, все наши начинают строить подобные планы. Такова, видимо, природа человеческая.
Репы в Таглиосе не выращивали, однако я видел ничейные участки земли, вполне годные под разведение репы, пастернака и сахарной свеклы. Масло с Ведьмаком неподалеку, значит, с семенами заминки не будет. Может, они и картошки малость доставят. Может быть…
Костоправ улыбнулся:
– Одноглазый! Похоже, этот скользкий тип нам ничего полезного не скажет.
– А знаешь, почему на то похоже, командир? Он знает нечто и старается удержать это хотя бы еще чуть‑чуть. Всякий раз, как я причинял ему боль, у него возникала такая мысль. Он думает, что вытерпит еще только разик. А потом – еще разик…
– Пусть его жажда помучает.
Капитан отодвинул сиденье и Обманника на нем в угол и накрыл его рваной простыней, словно мебель перед отправкой на свалку.
– Слушай, Мурген. Время поджимает. Все вот‑вот начнется, и ты нужен мне в первых рядах – здоровый или больной.
– Не нравится мне, как оно звучит…
Однако он был не в настроении шутить.
– Мы узнали кое‑что интересное о Копченом. – Тут он ни с того ни с сего перешел на диалект Самоцветных городов, не известный в этих землях никому, кроме наших, разве что Могаба тайком пробрался бы во дворец. – Твои припадки – и то, что они могут означать – нас здорово затормозили, однако нам нужно пошевеливаться. Настала пора рискнуть. И тебе, старому псу, нужно выучиться кое‑каким новым фокусам.
– Пугаешь?
– Нет. Это важно. Слушай внимательно. У меня нет больше времени на возню с Копченым. У Одноглазого – также. Колдовской арсенал отнимает все его время. А больше я в таких делах никому не верю. Кроме тебя.
– Чего? Не понимаю. Ты толком говори.
– Слушай. Слушай и смотри, а рот держи на замке. Времени у нас мало. Радише может прийти в голову воротиться и снова подвергнуть Обманника пыткам. Она это любит. – Он обратился к Одноглазому: – Напомни мне, что надо выяснить, нельзя ли постоянно назначить сюда Корди Мотера. При нем она не станет путаться под ногами.
– Он вскоре должен вернуться в город. Если уже не вернулся.
– И это – начальник моей разведки, – посетовал Костоправ, указывая на Одноглазого и укоризненно качая головой. – На один глаз слеп, а другим вообще ничего не видит.
Я взглянул на укрытого простыней врага. Тот уже начал похрапывать. Хороший солдат никогда не упустит возможности отдохнуть…

34

Часы тянулись и тянулись. Костоправ ушел, затем снова вернулся.
– Видишь, Мурген, как просто? Ты когда‑нибудь видел столь действенный трюк, который так просто выполнить?
– Ни разу в жизни, – согласился я. – Словно с дерева упасть. Или же – проваливаешься в бездонную яму, в чем я уже достаточно, хоть и не своей волей, напрактиковался.
Хотя на словах все куда проще, чем на деле. Я заранее знал, что и это не составит исключения.
– Теперь я хотя бы понял, как тебе удавалось казаться вездесущим, вызнавая вещи, совершенно невероятные.
Костоправ рассмеялся. Раскрытие своего изумительного замысла привело его в великолепное настроение.
– Давай, попробуй теперь сам.
Я бросил на него взгляд, который он предпочел принять за непонимающий. Да, ничего особенного. Все равно что с дерева упасть. Может быть. Только вот Одноглазый не очень годится в наставники.
– Делай, как Одноглазый показывал. Определись, что тебе нужно увидеть. Скажем, на Копченом сосредоточься. Но проделывай все чертовски тщательно. Здесь точность нужна. Точность – это все. Неясность – смерть.
– Точно так же в любой мною слыханой байке работала магия, капитан. Неясности постоянно сбивают с толку.
– Пожалуй, это верно. Кажется, я коснулся больного места, – он внезапно о чем‑то призадумался. – Давай.
Но мне не хотелось.
Все это слишком похоже на то, что бывает, когда я падаю сквозь эту бесконечную кроличью нору в Деджагор. Возможно ли, что все это Копченый как‑то надо мной проделывает?
Костоправ покачал головой:
– Никоим образом. Это вещи совершенно разные. Давай. Я настаиваю. Только время попусту тратишь. Взгляни на что‑нибудь из Анналов, чем всегда интересовался. Мы будем рядом и прикроем тебя, на случай чего.
– А если я взгляну на Масло с Ведьмаком?
– Я знаю, где они. Только что миновали Первый Порог. Будут здесь через несколько дней. Попробуй что‑нибудь другое.
Масло с Ведьмаком последние три года провели в путешествии на север с таглиосским посольством и письмами, посланными Госпожой тем, кого ей пришлось оставить там. Задачей их было – разузнать все, что возможно, о Хозяйке Теней по имени Грозотень. Покойница Грозотень, как выяснилось прежде, оказалась изгнанницей из старой империи Госпожи, Зовущей Бурю, также числившейся в умерших. И два других могучих и злобных волшебника, вставших на нашем пути, оказались давно умершими Ревуном и безумной сестрицей Госпожи, Душеловом. Появлялся и Меняющий Облик, но с ним мы управились.
То, что Масло с Ведьмаком удалось уцелеть в столь невероятном путешествии, кажется мне великим чудом. Но их, похоже, сами боги хранят…
– Наверняка привезут целую коллекцию новых шрамов, будет что порассказать.
Костоправ кивнул. Теперь настроение его сделалось мрачным, однако пора было продолжать обучение.
Воображением моим завладела одна необъяснимая трагедия из прошлого. Странная, ужасная и бессмысленная резня в деревушке под названием Узы, так, по моим сведениям, и оставшаяся загадкой. Я был уверен, что здесь кроется нечто важное; то, что и вплоть до наших дней тайна осталась неразгаданной, меня просто ошарашило.
Крепко сжав руку Копченого, я старательно очистил сознание, нашептывая ему подробные указания. И – унесся в неведомые дали, оторвавшись от собственного тела, отчего меня охватил внезапный страх. На миг почудилось, что все это уже я пережил ранее, однако, что будет дальше, не помнил.
Старик был прав. Это оказалось совсем не похожим на прежние мои провалы в прошлое. В этом кошмаре я был в полном сознании и сам управлял событиями. Я был бестелесным призраком, несущимся к Узам, но цель не покидала моего сознания. Разница была огромна. Уносясь в Деджагор, я утрачивал личность и контроль над событиями, пока не вторгался в прошлое своего «я». А после этого – забывал о будущем.
Узы – небольшая деревушка на южном берегу Мейна, прямо напротив Ведна‑Ботского брода. В течение столетий Мейн был традиционной границей таглиосских земель. Жившие за рекою говорили по‑таглиосски и верили в таглиосских божеств, однако таглиосцы считали их не более, чем данниками.
В Узах была небольшая военно‑курьерская ремонтная станция (то есть станция со сменными лошадьми). Ею управлял мизерный гарнизон шадаритских кавалеристов, охранявший в основном переправу. Подобный пост – мечта любого солдата: ни начальства, ни хлопот, ни забот. Вода в реке спадала настолько, что переправою можно было пользоваться лишь месяца три в году, однако гарнизон получал жалованье круглый год.
Душа Копченого неслась в прошлое, к той давней катастрофе, и я, согбенный, с тяжкою ношей страха, невзирая на все заверения Ворчуна, следовал за ней.
Ночь, в продолжение которой было вырезано все население Уз, была непроглядно темной. Из ночи той, а также из кошмаров, в коих человек куда чаще – жертва, чем хищник, и явился ужас. Чудовище прошло по деревне, направляясь к армейским конюшням. Я видел все, но не мог никого предостеречь.
Вахту нес один‑единственный часовой, да и тот клевал носом. Ни он, ни лошади не почувствовали приближения опасности.
В конюшне со слабым стуком поднялась дверная щеколда. Никакому животному недостанет ума дернуть шнур… Солдат проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть метнувшийся к нему сгусток тьмы с горящими багровым огнем глазами.
Пожрав добычу, чудовище скрылось во тьме. Оно продолжало убивать. Крики ужаса подняли гарнизон. Солдаты схватились за оружие. Чудовище, похожее на громадную черную пантеру, прыгнуло в реку и поплыло к северному берегу.
Теперь я понимал, в чем дело. Убийцей была форвалака, ученица волшебника по имени Меняющий Облик, убитого нами в ночь взятия Деджагора. А она скрылась, навеки обреченная носить облик зверя…
Отчего же именно это происшествие, более чем четырехлетней давности?
Мне захотелось последовать за пантерой и посмотреть, что сталось с нею дальше, однако Копченого не удалось заставить двигаться следом. Коматозный колдун не был личностью и не обладал сколь‑нибудь заметной волей, но, вероятно, имел свои пределы и ограничения.
Однако ж забавно: до возвращения во дворец во мне не возникало никаких эмоций. Зато после – накрыло с головой, да так, что дух перехватило.
– Это – правда? – спросил я. – То, что я видел там?
– Никаких видимых свидетельств противного не наблюдается, – отвечал Ворчун, ни за что, на всякий случай, не ручаясь. Подозрителен наш капитан, как всегда… – Неважно выглядишь. Поганое было зрелище?
– Более чем. Используя Копченого, можно видеть все?
– Почти. Кое‑куда он не хочет – или не может – проникнуть. Не может и возвращаться в то время, когда еще не был в коме. Теперь, если хочешь, можешь писать Анналы, являясь всему излагаемому истинным свидетелем. Только не забывай, что Копченого надо верно направлять.
– Вот так да… – Скрытый смысл открытия капитана только‑только начал доходить до меня. – Да это же стоит больше, чем легион ветеранов!
Теперь я понимал, как мы в последнее время сумели совершить несколько изумительнейших ходов. Сидя на плече врага, ничего не стоит предугадать его действия.
– Гораздо больше. Вот почему ты должен держать язык за зубами даже со своей любимой наедине.
– Радиша знает?
– Нет. Только ты, я и Одноглазый. Может, еще Гоблин, если Одноглазый просто не мог не поделиться с кем‑нибудь. И – все. Одноглазый случайно наткнулся на это, стараясь вывести Копченого из комы. Копченый был в Вершине, бродил по ее залам и действительно встречался с Грозотенью, поэтому нам хотелось его кой о чем порасспрашивать. Но это подождет. Так что не говори никому. Понимаешь?
– Ты еще снова мою родню заподозри…
– Башку снесу.
– Да я понял, командир. Собутыльникам из Обманников этим хвастать не стоит. Ч‑черт, с этим мы можем победить!
– Во всяком случае, оно не повредит. Пока остается тайной. Ладно, у меня еще дела с Радишей, а ты продолжай с ним практиковаться. И не бойся его перенапрячь. Не выйдет.
Он крепко сжал мне плечо и, с решимостью целенаправленной и вместе – фаталистской, ушел. Наверное, на очередное бюджетное совещание. Если ты Освободитель, то на военные нужды никогда не хватает, а если Радиша – военные всегда желают прихватить лишку.
Итак, в комнате остались лишь я, полудохлый ведун да вонючий Душила под льняной простыней. Я вознамерился было при помощи Копченого выяснить, что затевают в Таглиосе дружки этого вонючки, но подумал, что капитан не стал бы его допрашивать, будь Копченый способен дать нам нужные сведения. Наверное, дело не только в точности указаний. Наверное, нужно еще иметь хоть какое‑то представление о том, что ищешь. Не зная направления, не найдешь даже собственного локтя.
Стало быть, что? Старина Копченый – чудо из чудес, однако ограничения – будь здоров… И большая их часть наверняка заключается в наших собственных головах. От нас зависит, снимем ли мы сливки со своего воображения, или же сделаемся его жертвами.
Так. Что бы такого посмотреть?
Я пришел в крайнее возбуждение. Приключения звали вперед. Так – какого дьявола? Стоит ли мелочиться? Не заглянуть ли к Длиннотени, что значится первым номером в списке Черного Отряда?

35

Длиннотень, должно быть, вышел прямиком из моих фантазий. Он был убийственно уродлив, высок, тощ, да к тому ж подвержен порывам гнева и внезапным приступам, наподобие малярийной лихорадки. Одевался он в нечто вроде черной, свободной и длинной, до полу, женской рубахи, рукава коей скрывали под собою тонкие, точно у мумии, руки. Ел он нечасто, да и то не ел, а так, поклевывал. Должно быть, его постоянно мучил голод.
Рубаха его сверкала и переливалась золотыми, серебристыми, глянцево‑черными нитями многих дюжин вплетенных в ткань статических защитных заклятий. С первого взгляда он казался еще параноидальнее Ворчуна, однако на то у него имелась веская причина. Весь мир просто жаждал как следует поджарить его, а друзей ближе Могабы с Ножом у него не было.
Ревуна нельзя было считать за друга. Ревун – всего‑навсего союзник.
Одним из навязчивых страхов Длиннотени был Черный Отряд. Этого я просто не понимал. Враги такого низкого разбора не должны бы вовсе тревожить его. Нам, знаете, до губителей миров далеко.
Лицо его, скрываемое под маской даже тогда, когда он оставался один, было очень похоже на череп. Восково‑бледные черты его застыли в постоянной гримасе страха. О том, какой народ его породил, не стоило и гадать. Глаза его были водянисто‑серыми, с розовыми бликами по краям, однако мне кажется, альбиносом он все же не был. Используя способности Копченого, я сновал по времени, дабы поскорее вызнать все достойное внимания. И ни разу не застал Длиннотень полностью без одежды. Он никогда не мылся, не менял одежды. И даже никогда не снимал перчаток.
Последний – то есть теперь единственный – Хозяин Теней, он являлся непререкаемым самодержцем города Тенелова, а в стенах своей крепости, под названием Вершина, был полубогом.
Едва уловимый стон его мог вызвать ужас у десяти тысяч человек, заставив оных драться за честь успокоить его. И тем не менее он был пленником течения жизни, без малейшей надежды на освобождение.
Вершина – самое, за исключением лишь одного, южное творение рук человеческих. Я пытался пробиться дальше на юг. Где‑то там, за туманами позади Вершины, скрывается Хатовар, к коему мы шли долгие годы. Глянуть бы хоть глазком на его чудеса!
Но Копченый наотрез отказался двигаться дальше на юг.
Он и в добром‑то здравии безумно боялся Хатовара. Именно этот город заставил его изменить Радише с Прабриндрахом Драхом несколько лет назад. Наверное, страх перед ним довлел как над его телом, так и над душой.
По сравнению с Вершиной любая человеческая постройка, которую я когда‑либо видел, кажется карликовой. Не исключая даже чудовищной башни Госпожи, что в Чарах. Строительство Вершины, длившееся больше двух десятилетий, превратилось в главную отрасль индустрии Тенелова – города, что до появления Хозяев Теней назывался Кьяулуном. Что на местном диалекте означает – Врата Теней.
Строители работали день и ночь. Ни выходных, ни праздников не ведали. Длиннотень решил, что крепость должна быть завершена прежде, чем враги его возьмут над ним верх. Он был уверен, что, выиграв в этой гонке, станет властелином мира. Никакие силы небесные, земные либо адские, как полагал он, не достигнут его в стенах завершенной Вершины. Ни даже тьма, еженощно осеняющая его ужасом…
Внешние стены Вершины вздымались ввысь по меньшей мере на сотню футов. Не знаете, где бы такую лесенку взять?
Бронзовые, серебряные, золотые письмена сверкали со стальных плит, укрывавших грубый камень стен. Батальоны рабочих день и ночь, других дел не зная, следили за тем, чтобы письмена не тускнели.
Прочесть их я не мог, но знал, что содержат они защитные заклятья великой силы. Длиннотень, слой за слоем, покрыл своими заклятьями все, что было частью Вершины. Имей он достаточно времени – вся внешняя поверхность крепости скрылась бы под непроницаемой броней волшбы.
На закате Вершина полыхала ярче любого лесного пожара. Сверкающие хрустальные купола, завершавшие каждую башню, превращали Вершину в подобие густого леса маяков. Они были сооружены везде, откуда бы Длиннотень ни желал наблюдать окрестности, вне досягаемости своих ужасов. Сиянье необоримой яркости не оставляло ни единого уголка, где могла бы спрятаться Тень.
Того, над чем он был хозяином, Длиннотень боялся более всего на свете. Даже Черный Отряд был для него лишь раздражающе жужжащим москитом…
Вершина, даже неоконченная, крепко ошеломила меня. Да мы – ослепленные гордыней безумцы, раз наметили маршрут, пролегающий через – и за – эту твердыню!
Однако не всех врагов Длиннотени можно так же легко запугать. Кой для кого из них и земные крепости, и само время не очень‑то многое значат. Рано или поздно его оборона падет, и в тот же самый миг они пожрут его.
Он решился играть по высшим ставкам, и проигрыш в игре сей столь же ужасен, сколь велик возможный выигрыш. И бросать игру поздно. Теперь либо – венец победителя, либо – венец же, но мученический. Жил Длиннотень в хрустальной палате, венчавшей высочайшую, центральную башню Вершины. Спал он редко – слишком силен был страх перед ночью. Долгие часы проводил он, недвижно взирая на равнину из сияющего камня.

Душераздирающий вопль разорвал атмосферу мрачного города. Жители Тенелова не обратили на него внимания. Если они вообще думали о странном союзнике своего властителя, то наверняка только надеялись, что судьба как‑нибудь вырвет из рук Длиннотени такое мощное орудие. Кьяулун был населен людьми сломленными, без надежды и веры, дошедшими до той точки, до коей не пали и джайкури в худшие дни осады Деджагора.
Почти все они были слишком молоды, чтобы помнить времена, когда не было никаких Длиннотеней, властных над их жизнями куда более, чем забытые боги…
Но истребить слухи не под силу было и Длиннотени. Даже в самом сердце его империи кое‑кому приходилось путешествовать, а путешествующие всегда развозят новости. Кое‑что из этих новостей даже бывает правдой. И народ Тенелова знал, что с севера грядет рок.
Душою каждого слуха служило название: Черный Отряд. И это не радовало никого. Длиннотень был дьяволом из дьяволов, однако многие из его подданных боялись, что падение его лишь явится предвестием куда более суровых времен.
Мужчины, женщины, дети – весь народ Тенелова посвящен был в одну из истинных тайн бытия: за Тенью, чей лик маячит перед глазами, прячется Тень, неизмеримо более темная.

Длиннотень сеял страх и боль окрест лишь оттого, что сам являлся жертвой тысячи ужасов.

Словом, там было жутко. Так жутко, что мне отчаянно захотелось вернуться туда, где тепло, где кто‑нибудь поддержит и скажет, что тьма не всегда несет в себе ужас. Мне захотелось к Сари, тому свету в ночи, что правит миром.
– Отнеси меня домой, Копченый.

36

Капитан меня предупреждал. «Будь точен», говорил…
И не раз.
Меня понесло и увлекло туда, к крови и пламени, к корчащимся, темнеющим и обугливающимся бумагам. Я лежал в луже крови, скопившейся вокруг. Топот бегущих отдавался в ушах, словно мерная, оглушающая поступь гигантов.
Слышал я и крики, коим не было конца.
Костоправ меня предупреждал. А я забылся. Он ведь не сказал – а может, и не понимал, – что понятие «дома» чье‑нибудь сознание может определить как страшную эмоциональную боль… Рвущую. Терзающую. Копченый отнес меня в Таглиос, только – в тот момент, что казался концом самого времени. Дрогнув от отвращения, я понесся назад, и отвращение было столь сильно, что я завлек самого себя, и ненавистные обрывки прошлого, и сбитого с толку Копченого в самую Преисподнюю.
Не имея ни личности, ни воли, он не мог и не стал смеяться над тем, как я тонул в океане боли.
У Преисподней есть название. Деджагор – имя ей. И все же Деджагор – лишь меньший из ликов Ада.
Из величайшего же мне удалось бежать. Еще раз.
Ни воли, ни личности…
Ветер метет равнину сияющего камня, но ничто не колыхнется на ней. Опускается ночь, и ветер умирает. Равнина стряхивает с себя тепло, и пробуждаются Тени. Лунный свет озаряет безмолвие камня. 
Равнина простирается на все четыре стороны света, не имея границ, различимых изнутри, однако центр ее определен вполне. То – эпическое строение из того же камня, что и равнина, и столпы ее. 
Ничто не шелохнется в бездвижности той, лишь дрогнет порою дымка в лучах света, пробивающихся сквозь врата сна. Тогда Тени отсиживаются в укромных уголках. И так, в едва уловимых биениях сердца тьмы, протекает их жизнь. 

37

Воли – нет. Личности – нет. И Копченого – нет.
Только боль. Такая, что и Копченый покинул меня. Теперь я – лишь раб воспоминаний.
Теперь я – дома. В обители боли.

38

А‑а, вот и ты!
Вот мы и снова встретились. Ты опять куда‑то пропал…
…существо, хоть и безлико, однако ж довольно улыбается…
Ночь была полна приключений, верно? И забавы еще не кончены. Вон, гляди. Черный Отряд со вспомогательными подразделениями начал атаковать тенеземцев. А то – прут на рожон, словно до смерти желают пожить в стенах Деджагора…
Гляди, вон двойники и иллюзорные солдаты, чтоб заманивать южан в засады или же заставлять выдать себя.
А, ладно. Идем назад, на стену. Мелочь, а ведь о ней саги сложить могут…
Бой переместился на восточный конец города. Вряд ли кто‑то еще здесь торчит. Несколько человек несут вахту на стене, и все. Да еще несколько нерасторопных тенеземских пластунов отсиживаются там, в темноте, и на все им плевать. Иначе не пропустили бы того малыша, что, наподобие паука, спускается со стены по веревке.
И с чего бы это двухсотлетнему волшебнику четвертого разбора лазать по веревкам, да еще туда, где поджидают его отнюдь не дружелюбные смуглые карлики? А ежели им захочется поплясать на его животе?
Раненый жеребец загадочной колдовской породы перестал визжать. Наконец‑то… Подох. Но зеленоватый пар до сих пор поднимается из раны, а края ее все еще мерцают.
Там? Ну да. Взгляни. Просто дьявольски выглядят в этой багровой дымке. Хотя идут сюда вроде бы не за тем, чтобы пожрать весь город, как думаешь?
Что это? Тенеземцы за стеной заметались, словно лиса в курятнике. И в криках их – неподдельный ужас: что‑то темное мечется среди них. Гляди, человека утащило.
Света теперь мало, центр битвы сместился. Старикан наш черен, словно сердце самой ночи. Думаешь, зоркости смертного хватит, чтобы заметить, как он снует меж мертвецов? Куда это он? К дохлому коню Тенекрута?
Кто бы мог подумать… Да он с ума сошел!
И эта ползучая тьма тоже направляется туда. Видал? Как глаза вспыхнули красным в зареве городских пожаров… Нет, каков дурень, ему бы прочь бежать, а он… Плохо может обернуться такое упрямство.
Вот черный человечек пропал. Остановился. Значит, услыхал‑таки… И снова побежал к мертвому жеребцу. Копье свое хочет забрать! Может, такое безумство и имеет смысл. Он над этим копьем здорово потрудился.
Вот снова встал, и глаза небось выпучил, принюхавшись к ночи и ощутив почти забытый запах. И в тот же миг убийственная тьма почуяла его.
Победный рев пантеры заставил замереть все сердца на равнине. И тьма помчалась – быстрее, быстрее…
Черный человечек схватил свое копье и побежал к стене. Успеет ли? Унесут ли старые кривые ноги от нагоняющей смерти?
Она огромна. И похоже, довольна ходом событий.
Вот человечек ухватился за веревку. Однако до безопасного места ему еще восемьдесят футов… А он стар и запыхался. Вот закрутило его, но координация у старикана отличная. Навершье копья выставилось вперед одновременно с прыжком чудовища. Тварь извернулась в воздухе, пытаясь избежать убийственного острия, однако копье, пронзив ее морду, вышло за левым ухом. Чудовище взревело. Зеленый пар повалил из раны. Тварь утратила всякий интерес к старику, и тот начал свой долгий подъем на стену, закинув причудливо украшенное копье за спину.
Никто не заметил этого. Бой продолжался повсюду.

39

Похоже, южане просто‑напросто зажмурились и сунули голову в улей.
Что? Почему это «неохота»? Идем поглядим. Забавно.
Всюду, куда хватает глаз, южане отступают. Где – бегом, где – просто ускользая в тень, пока смерть не настигла.
Глянь! Вражий царь, Тенекрут, в полном здравии, только охромевший, ни на что не обращает внимания, кроме этих сияющих багрянцем образин, пришедших с холмов пожрать его!
А Могаба… Глядите на него, гения тактики! Взирайте на совершенного воина, воспользовавшегося всеми до единого слабыми местами противника – после того, как не осталось шансов воплотить дьявольский замысел, определявший его деяния с вечера! Видишь? Ни единый южанин, сколь великим он ни числился бы, не решается приблизиться к нему. Величайшие из тенеземских героев становятся зелеными юнцами, стоит лишь самому Могабе выступить вперед!
Да он – больше самой жизни, этот Могаба…
Он – средоточие общего триумфа в самим собою придуманной саге!

Что‑то такое покинуло южан.
Они жаждали победы. Они понимали, что другого выбора нет, так как меньшего их повелитель, Тенекрут, не потерпит. Он отличается завидным отсутствием понимания в случае неудач. Его подданные натвердо закрепились в городе. Чего еще надо, кроме малой толики упорства? Однако они бегут.
Что‑то такое нашло на них и мигом убедило, что оставшиеся в Деджагоре не смогут спасти даже душ своих.

40

– Мурген, ты в порядке?
Я встряхнул головой. Чувствовал себя, точно мальчишка, раз двадцать крутанувшийся на пятке – специально, чтобы закружилась голова перед тем, как влезть в какое‑нибудь дурацкое состязание.
Я стоял в переулке. На меня с весьма озабоченным видом взирал коротыш Гоблин.
– В полном, – отвечал я.
И тут же опустился на колени, упершись руками в стены, чтобы те не кружились больше. И повторил:
– В полном порядке.
– Ну да, еще бы. Шандал, присмотри за этим уродом. Будет рваться в бой – оглуши. А то что‑то он сострадателен к ближним стал…
Я старался не давать воли своему «я». Может, я и вправду был слишком мягок. А мир весьма неласков к задумчивым и вежливым…
Мир тем часом замедлял кружение, и вскоре мне уже не нужно было удерживать стены.
Позади вспыхнула потасовка. Кто‑то гнусаво и тягуче выругался. Другой зарычал:
– Ш‑шустрый, однако…
– Эй‑эй‑эй! – закричал я. – Оставьте его! Пусть подойдет сюда!
Шандал не стал бить меня по голове или возражать. Ко мне, потирая правую щеку, подошел низкорослый, плотный нюень бао, что провожал меня в укрытие к Кы Даму. Казалось, он был крайне изумлен тем, что кто‑то посмел тронуть его. И его «я» тут же было уязвлено еще раз: он заговорил со мной на нюень бао, а я отвечал:
– Прости, старина, моя твоя не понимай. Говори уж по‑таглиосски или по‑грогорски. – И, по‑грогорски же, спросил: – Что стряслось?
Грогорский – родной язык моей бабки по матери. Именно в Грогоре дед ее украл. Я на нем знал слов двадцать; ровно на двадцать больше кого угодно на семь тысяч миль вокруг.
– Глашатай прислал меня отвести тебя туда, где напавшие более уязвимы. Мы внимательно следим и знаем.
– Спасибо. Воспользуемся. Веди.
Сменив язык, я заметил:
– Надо же, как эти ребята обучаются языкам, когда им чего‑нибудь надо!
Шандал хрюкнул.
Гоблин, ушедший вперед, дабы оглядеться, вернулся как раз вовремя, чтоб предложить направиться к тому же слабому месту, что уже указали нюень бао. Коренастый, похоже, слегка удивился тому, что мы и своими руками собственный зад нащупаем. Может, даже был малость этим раздосадован.
– Эй, широкий и низкий, у тебя имя‑то есть? – спросил я. – Если нет, могу ручаться: эти ребята тебе вмиг обеспечат. И, обещаю, тебе оно не понравится.
– Уж это – точно, – хихикнул Гоблин.
– Меня зовут Дой. Все нюень бао называют меня: дядюшка Дой.
– Ладно уж, дядюшка. Ты с нами пойдешь? Или ко всем присоединишься?
Гоблин уже шепотом раздавал указания ребятам, собравшимся позади нас. Без сомнения, он во время разведки оставил южанам на память несколько сонных либо отвлекающих заклятий.
Без небольшой беседы было не обойтись. Сейчас мы подойдем туда, убьем всех, кто шевелится, а затем отступим, пока Могаба не исполнился излишней самоуверенности.
– Я буду сопровождать вас, хотя это предельно исчерпывает указания Глашатая. Вы, Каменные Воины, не устаете удивлять нас. Я желаю видеть вас за вашим промыслом.
Никогда не считал убийство людей своим промыслом, однако мне было не до споров.
– Ты, дядюшка, неплохо говоришь по‑таглиосски.
Он улыбнулся:
– Однако я забывчив, Каменный Солдат. Завтра я могу не вспомнить ни слова.
Может. Если только Глашатай не подбодрит его память.
Дядюшка Дой не ограничился наблюдениями за тем, как мы колем и рубим южан. Он и сам внес в это дело немалый вклад, обратившись в человека‑вихря, разящего вокруг молнией меча, причем быстрота молнии сочеталась в нем с грацией танцовщика. Всякое его движение повергало наземь очередного тенеземца.
– Черт подери, – сказал я Гоблину через некоторое время, – напомни потом, что с этим парнем ссориться не стоит.
– Напомню, чтоб ты не забыл прихватить арбалет и пустить ему стрелу в спину, футов с тридцати. После того, как я наколдую на него глухоту и тупость, чтобы хоть малость уравнять шансы.
– Ну, если я когда‑нибудь отведу глаза, пока Одноглазый тебе же вставляет свечу из кактуса… Ты уж не удивляйся.
– К слову об этом недомерке. Скажи‑ка, кто тут у нас недавно втихаря бегал в самоволку?

Я разослал по своим подразделениям весть, что мы достаточно облегчили работу силам Могабы. Теперь же всем следует отойти в наш конец города, заняться ранеными, малость вздремнуть и так далее. Затем обратился к старейшине нюень бао:
– Дядюшка Дой, ты уж, пожалуйста, сообщи Глашатаю, что Черный Отряд безмерно благодарен. Скажи, что он может обратиться к нам в любое время, и мы сделаем все, что сможем.
Коренастый человек поклонился – ровно настолько, чтоб жест сей что‑либо значил. Я отвечал точно таким же поклоном. И, пожалуй, поступил верно: он слегка улыбнулся, слегка поклонился – уже от себя – и заспешил прочь.
– Бежит, как утка, – заметил Шандал.
– Я лично рад, что эта утка на нашей стороне.
– Повтори‑ка.
– Я лично рад… Аргх!
Шандал взял меня за глотку.
– Кто‑нибудь, помогите заткнуть ему рот.
Это было лишь началом того, что превратилось в настоящую оргию. Сам не участвовал, но слышал, что для джайкурийских шлюх то была самая выгодная ночь в жизни.

41

– Где тебя черти носили? – зарычал я на Одноглазого. – Отряд, понимаешь, ведет самый распрепакостнейший бой за последние… хм‑м‑м… несколько дней , а он где‑то шляется!
Хотя… Его присутствие вряд ли чем‑нибудь помогло бы.
Одноглазый ухмыльнулся. На мое неудовольствие ему было плевать.
– Должен же я был забрать мой тенекрутокол назад! Столько труда в него вложено… А что такое?
– А?
На миг я увидел маленькую черную точку, быстро двигающуюся через серый ландшафт небес на высоте, недостижимой из Деджагора – даже с верхушки цитадели, где ребят из Старой Команды более не жалуют…
– Ничего, коротышка. Дать бы тебе как следует, да все равно толку не выйдет. Значит, ты спускался на равнину. Что было дальше с Вдоводелом и Жизнедавом?
Пока я обеспечивал нашему предводителю спокойную жизнь, эта парочка сгинула без следа.
Интересно, как Могаба опишет все происшедшее, если продолжит вести Анналы?
– Одноглазый!
– Чего тебе? – уже раздраженно спросил он.
– Ты ответишь, наконец? Что было дальше с Вдоводелом и Жизнедавом?
– А ты что‑то знаешь? Я – ни малейшего понятия не имею. И не желаю иметь. У меня одно было в голове: надо забрать копье, потому как для следующего раза может пригодиться. А потом мне пришлось позаботиться о шайке тенеземцев, которые хотели меня взять, а потом куда‑то делись. Все понятно?
Исчезновения их не понимал никто – всадники пропали как раз тогда, когда самоуверенность тенеземцев сделалась наиболее шаткой. Тенекрут поджал хвост, и его люди сломались.
– Будь это Старик с Госпожой, – проворчал я, – они шли бы вперед, пока со всем этим балаганом не было бы покончено. Верно?
Я устремил взгляд на белую ворону, устроившуюся менее чем в двадцати футах от нас. Взгляд ее был разумен и зол.
В ту ночь ворон вокруг было множество.
Они наверняка преследовали какие‑то другие цели, а я был просто пешкой, запутавшейся в сети интриги. Однако, пока мы не мешаем, нет нужды нас трогать…

* * *

Могаба с нарами, а также их таглиосские части были по горло заняты еще несколько дней. Может, Хозяин Теней решил, что Могаба должен заплатить за невыполнение своей части молчаливого уговора.
Что являлось только еще одним доказательством, что с Черным Отрядом связываться – себе дороже.
Занервничаешь тут, если из головы не идет, будто все на тысячу миль вокруг желали бы, чтобы ты никогда не рождался на свет.
Мои ребята вовсю наслаждались положением, в которое влип Могаба. А он по поводу их отношения и вякнуть не мог. Мы ему обеспечили в точности то, о чем он просил.
Я почти каждый день встречался с ним на заседаниях штаба. А еще приходилось показываться солдатам – так, словно мы – братья, плечом к плечу идущие на злобного врага.
И ни разу это никого не обмануло – кроме, может быть, самого Могабы.
Я никогда не подходил к этому с личной точки зрения. Занял положение, которое, скорее всего, одобрили бы все летописцы прошлого: просто изображал Могабу, как не принадлежащего к нам.
Мы – Черный Отряд. Друзей у нас нет. Все прочие – враги или просто не достойны доверия. Подобные отношения с миром не требуют ненависти или еще каких‑нибудь чувств. Необходима лишь бдительность.
Возможно, наш отказ протестовать против предательства Могабы и даже допускать возможность оного, послужил тем последним перышком, а может, хребет ему переломило то, что даже его сотоварищи‑нары теперь были уверены, что настоящий капитан вполне мог остаться в живых… Словом, как бы то ни было, наш величайший и совершеннейший воин пересек рубеж, из‑за коего нет возврата. А мы не раскрывали тайны, пока не пришлось платить золотом боли…
Возвращение к обыденной жизни заняло десять дней – если только положение перед тем большим штурмом можно назвать обыденным. Обе стороны ужасно пострадали. Я был уверен, что Тенекрут займется зализыванием ран, а нас просто оставит малость проголодаться.

42

– Мурген, тут кое‑что для тебя.
Я начал пробуждаться.
– Что?..
Что стряслось? Вроде бы я не сбивался с пути…
Одноглазый сиял широчайшей улыбкой, однако она улетучилась, едва он взглянул на меня пристальнее.
– Что, опять припадок?
– Припадок?
– Ты отлично знаешь, о чем я.
Не совсем. Я лишь с их слов знаю, что порой со мною творится странное.
– Ты пережил нечто вроде психического потрясения. Пожалуй, я вовремя подошел.
Они с Гоблином говорили, что неплохо бы провести кое‑какие эксперименты и выяснить, в чем дело, но, видимо, на большее у них времени не нашлось.
– Ну, с чем пришел?
– Сегодня утром рабочие проникли в катакомбы.
– Лонго говорил мне.
– И все в восторге туда повалили.
– Воображаю. Сокровищ пока не нашли?
Одноглазый принял оскорбленный вид. Для такой черносердечной жабы, как он, это у него неплохо получается.
– Значит, нет.
– Книги нашли. Целую кучу. Тщательно упакованные, и все такое. Похоже, лежали там с самого появления Хозяев Теней.
– Конечно, если вспомнить, что книги жрецов они имели обыкновение жечь. Кстати, жрецов вы там, случаем, не обнаружили?
– Вроде нет. Слышь, мне надо возвращаться. – Несомненно, пока кто‑нибудь не захапал сокровища прежде него. – Я подошлю парочку ребят, чтобы приволокли тебе эти книги.
– Упаси тебя боги самому хоть что‑нибудь поднять.
– Не забывайся, Мурген. Я человек пожилой.
Одноглазый слинял. Он это здорово умеет, когда ему нечего сказать.

* * *

Города редко бывают так наглухо закрыты, чтобы снаружи не поступало никаких новостей. Просачиваются, и порой – совершенно непостижимым образом. В Деджагоре же слухи очень редко бывали такими, какие хотел бы слышать Могаба.
Я изучал найденные книги и так заинтересовался, что пренебрег служебными обязанностями. Написаны они были на джайкури, однако его письменный вариант почти не отличается от таглиосского.
Вошел Гоблин.
– Ну, как ты? Головка больше не кружится?
– Нет. Что‑то вы, ребята, уж слишком всполошились.
– Да нет. Слышь, тут какие‑то новые байки ходят. Будто бы к нам направляется армия на подмогу. И возглавляет ее не кто иной, как Нож.
– Нож? Он же… Он же никогда не командовал более чем ротой в минимальном составе! И то – еще до нашего появления. Вел партизанскую войну против плохо обученных…
– Не я его назначал, я только докладываю. Да и управлялся он неплохо.
– И Лозан Лебедь с Корди Мотером – тоже. Однако случай, везенье, да еще недомыслие Хозяев Теней сделали не больше, чем эта троица. Какого же черта ему теперь доверили армию?
– Он, предположительно, заместитель Госпожи. Сомнений больше нет, она жива. И здорово зла. И собрала новую армию.
– Спорим, Могаба сейчас скачет от радости и орет: «Спасены! Спасены!»
– Скачет, это уж точно.
В течение следующих дней до нас дошли тысячи самых невероятных слухов. Если хоть десятая часть была правдой, во внешнем мире назрели серьезные перемены.
– Последние новости слышал? – спросил Гоблин как‑то вечером, когда я на время оторвался от книг, чтобы взглянуть, как там, за стеной. – Госпожа – это вовсе не Госпожа, а воплощение какой‑то богини по имени Кина. Наверное, тоже не подарок.
– Наверное. Тай Дэй! Ты знаешь о Кине?
Вход в наши убежища для Тай Дэя был закрыт, однако, стоило мне выйти наружу, он тут же возникал поблизости.
Он напрочь забыл все четыре таглиосских слова, в знании которых как‑то признался. Имя богини начисто выскребло его память.
– И вот так – всегда, стоит с кем‑нибудь заговорить о Кине, – сказал я. – Даже из пленных ничего о ней не смог вытянуть. Можно подумать, она принадлежит к Черному Отряду.
– Наверное, та еще очаровашка, – предположил Бадья.
– Это точно. Вон, гляди.
Последние слова относились к упавшей звезде. Им мы вели счет, как и кострам противника. Южане рассыпались по равнине маленькими отрядами. Наверное, боялись, что мы улизнем.
– Выходит, ты что‑то знаешь о ней? – спросил Гоблин.
– Из книг, которые вы отыскали.
Катакомбы здорово разочаровали ребят: все выкопанные ими сокровища, помимо книг, состояли из нескольких запечатанных кувшинов с зерном. Гунниты, коих в Джайкуре было большинство, своих мертвых не хоронят, а сжигают. Веднаиты, коих было чуть меньше, мертвых хоронят, но ничего ценного в могилы не кладут – там, куда попадет умерший, ему ни в чем не будет нужды: как в раю – так и в аду.
– Одна – сборник гуннитских мифов. Написавший ее парень был каким‑то учеником богословия, и книга писалась для своих, чтоб простой народ не смущать.
– Гуннитская вера здесь самая распространенная…
– Сдается мне, мы это и без тебя знаем, – заметил Гоблин.
– Я просто напоминаю. И большинство здешних веруют в Кину. Даже те, кто не гунниты. А история – вот в чем. Есть у гуннитов Князь Света и Князь Тьмы. И княжествуют они с начала времен.
– Это уж – как водится…
– Кина же – нечто вроде самовозвысившейся сторонней силы разложения и разрушения, борющейся и со светом, и с тьмой. Ее создал Князь Света, дабы одолеть орду демонов, с которыми никак иначе было не справиться. Она и одолела, сожрав всех этих демонов. И естественно, растолстела. И видать, захотела чего‑нибудь на сладкое, потому как принялась пробовать и всех остальных.
– Что ж она – была сильней богов, ее же создавших?
– Ребята, не я эту ерунду сочинял, и не требуйте, чтобы я ее пытался объяснить. Гоблин, ты у нас везде побывал – но видел ли хоть раз веру, от коей любой маловер, если у него есть хоть немного ума, не мог бы камня на камне не оставить?
Гоблин пожал плечами:
– Циник ты. Такой же, как Костоправ.
– Правда? Это здорово. В общем, там еще груда обыкновенной мифологической чернухи о мамашах, папашах, разных злобных, одиозных и инцестуозных выходках прочих богов, имевших место, пока Кина набиралась сил. Она была здорово подлой. Обман – один из ее непременных атрибутов. Но главный ее создатель, или отец, обхитрил дочурку и наложил на нее сонное заклятье. Так она до сих пор и храпит себе где‑то, однако может влиять на наш мир посредством снов. Есть у нее и почитатели. Все гуннитские божества – большие, малые, злые, добрые и те, которым на все плевать, – имеют свои храмы и жрецов. О последователях Кины мне удалось узнать лишь самую малость. Они называются Обманниками. Солдаты о них говорить отказываются, причем наотрез, словно одно упоминание имени Кины может пробудить ее от спячки.
– По мне, дичь какая‑то, – пробурчал Бадья.
– Это, – заговорил Гоблин, – объясняет, почему все так боятся Госпожи, когда она в ее наряде. Если только они вправду думают, что она превращается в эту богиню…
– Словом, я считаю, мы должны выяснить об этой Кине все, что сможем.
– Хлипковат твой план, Мурген. А как? Ведь никто не желает говорить?
Да. Самые дерзкие из таглиосцев покрывались холодным потом, если я уж слишком нажимал. Очевидно, они боялись не только своей богини, но и меня тоже.

Затем ко мне явился Одноглазый с душу согревающими новостями:
– Тенекрут каждую ночь украдкой выводит силы за холмы, точно думает, что в темноте мы перемещений не заметим!
– Может быть, он и вправду снимает осаду?
– Все войска его идут на север. То есть не домой.
Возможно, так оно и есть. Не будучи уверен, Одноглазый не пошел бы ко мне.
Хотя уверенность его не подразумевает его правоты. Это же Одноглазый.
Посему я поблагодарил его, отослал по какой‑то мелкой надобности, а сам разыскал Гоблина и спросил, что тот обо всем этом думает.
Коротыш вроде как удивился моим сомнениям:
– Одноглазый – что, заикался?
– Нет. Но это ж Одноглазый…
Гоблин не смог сдержать самодовольной лягушачьей улыбки.
Могабе этих новостей не понес никто. Я полагал, что для всех будет легче, если он останется в неведении. Но Могаба тоже знал об этих слухах.
Деджагор был городом, полным фракций, которые связывала только необходимость обороняться. Сильнейшую возглавлял Могаба. К наибольшей относились джайкури. Самой слабой и малочисленной являлись мы, Старая Команда. Сила наша заключалась в нашей правоте.
Были еще нюень бао. Так и оставшиеся загадкой для всех.

43

Вечерами Кы Дам приглашал меня – побеседовать о делах мирских. Мы садились, друг против друга за чай, подаваемый его прекрасной внучкой, а детишки быстро избавлялись от нагнанного мной благоговейного страха и продолжали резвиться. Мы обменивались сведениями о друзьях и врагах, а мучимый лихорадкой человек все стонал в своем темном углу.
Мне это не нравилось. Он, очевидно, умирал, однако дело затянулось надолго. После каждого вскрика красавица отправлялась к нему. У меня сердце болело от сострадания – так измучена она была.
Наконец, не выдержав, я что‑то сказал ради выражения сочувствия – фразы такого рода бросаешь без размышлений. Жена Кы Дама, которую, как я теперь знал, звали Хонь Тэй, подняла от своей чашки изумленный взгляд и что‑то шепнула мужу.
Старик кивнул.
– Благодарю тебя за участие, Каменный Солдат, однако оно обращено не в нужную сторону. Дан пригласил дьявола в душу свою, и ныне платит за это.
Из темного угла послышалась быстрая, текучая трескотня на нюень бао, и к свету проковыляла толстая, низенькая старуха. Была она кривонога и уродлива, как кабан‑бородавочник, хоть шутить над подобным и жестоко. Она затявкала на меня. То была Кы Гота, дочь Глашатая и мать моего неотлучного спутника, Тай Дэя. Среди нюень бао она слыла темной легендой. Я понятия не имел, о чем это она, однако чувствовал, что на мою бедную голову вываливают все хвори и немочи мира.
Кы Дам мягко заговорил с ней. Затем Хонь Тэй шепотом, еще мягче, повторила ей слова мужа. Мгновенно воцарилась тишина, Кы Гота поспешила убраться в темноту.
– Всю жизнь, – заговорил Глашатай, – нам суждено наслаждаться успехами своими и неудачами. Величайшая печаль моя – дочь Гота. Она носит в себе изъязвляющие муки, коих не может одолеть. Она упорствует в желании поделиться с нами своими болями. – Губы его дрогнули в легкой улыбке, означавшей горькую шутку, каковая должна была дать мне понять, что говорит он метафорически. – Ее же величайшая ошибка заключена в поспешности, с коей она выбрала Сам Дан Ку в мужья прекрасному цветку – своей дочери.
Он указал на прекрасный цветок. Женщина, как раз опустившаяся на колени, чтобы наполнить наши чашки, вспыхнула легким румянцем.
Несомненно, все эти люди отлично понимали по‑таглиосски.
– Гота овдовела еще в юности и устроила этот брак в надежде усладить годы старости роскошью, обретенной при помощи богатства Самов, – добавил Кы Дам.
Глашатай снова слегка улыбнулся мне, вероятно, почувствовав мое недоверие. По‑моему, богатство и нюень бао – две вещи несовместные.
– Дан, – продолжал старик, – был умен, а посему скрыл, что лишен наследства за жестокость, порочность и вероломство. Гота слишком спешила, дабы проверить недобрые слухи, а злонамеренность Дана после брачных церемоний лишь увеличилась. Но – достаточно обо мне и моем семействе. Я пригласил тебя, так как желал бы получше узнать о характере вождя Каменных Воинов.
Пришлось спросить:
– А отчего ты называешь нас так? Что это означает?
Кы Дам переглянулся с супругой.
– Понятно, – вздохнул я. – Снова – та болтовня, что люди наворотили вокруг Черного Отряда. Ты думаешь, что мы ничем не отличаемся от наших предшественников четырехсотлетней давности, только, вероятно, о них много наговорили лишнего – устная история всегда здорово преувеличивает. Слушай, Глашатай. Черный Отряд – просто шайка отверженных. Это так. Мы – всего лишь старые наемные солдаты, попавшие в непонятное положение, каковое нам совсем не по нраву. Мы просто шли мимо. Мы избрали этот путь, потому что нашего капитана заинтересовала история Отряда. А прочие не смогли придумать ничего предпочтительнее. – Я рассказал ему о Молчуне с Душечкой и прочих, кто предпочел разрыв уз братства долгому и опасному походу на юг. – Я клянусь: что бы ни пугало людей – а я был бы рад услышать, что же именно, – оно требует куда больше усилий, чем нам желательно вкладывать во что бы то ни было.
Старик пристально посмотрел на меня, затем перевел взгляд на жену. Она не сказала ни слова и даже не шелохнулась, однако что‑то такое возникло меж ними. Кы Дам кивнул.
К нам подошел дядюшка Дой.
– Возможно, мы неверно оценили тебя, – сказал Глашатай. – Порою даже я позволяю предубеждениям направлять мой путь. Возможно, к следующей беседе я буду знать больше.
Дядюшка Дой слегка кивнул мне. Пора было и честь знать.

44

Гоблин застал меня за джайкурийскими книгами.
– Мурген!
Я вздрогнул:
– А?
– Время, однако, черт бы его побрал.
– Что? О чем ты?
– Я здесь стоял и глядел на тебя битых десять минут. Ты не перевернул ни страницы. И даже глазом не моргнул. И даже не знаю, дышал ли.
Я начал было извиняться.
– Ладно, ладно. Мне четыре раза пришлось крикнуть да еще шлепнуть тебя по загривку, чтобы привлечь внимание.
– Значит, я задумался.
Только вот ни единой мыслишки вспомнить не мог.
– Ну да. Конечно. Могаба желает, чтоб ты наконец добрался до цитадели.

– Множество южан скрытно выдвинулись навстречу подкреплению, – сказал я Могабе. – Поначалу я решил, что нас пытаются надуть. Оттянуться назад, а затем ударить, когда мы попробуем выступить вдогонку. Однако Гоблин с Одноглазым уверяют, что они просто идут себе да идут. Хотя… Как вообще могла возникнуть эта новая армия? Откуда взялись солдаты? Кто ею командует?
Поверит ли Могаба, что самые интересные из этих слухов прошли мимо меня? Он слышал больше моего, и то, что Ворчун жив, фигурировало в большинстве новостей.
Что же он предпримет, если Старик действительно окажется жив?
Я был совершенно уверен, что Могаба размышлял над этим не раз и не два.
Меня поблагодарили. Мне велели отправляться назад, к своим людям. И все. Выяснить, зачем он посылал за мной, не удалось.
Могаба сделал именно то, чего я опасался. Он предпринял разведку боем – наверное, намереваясь отыскать новые слабые места. Послал только самых доверенных из своих. А я продолжал сидеть на своем участке стены и наблюдать. И – гадать, отчего Могаба так уверен, что мы тут же дезертируем, если окажемся за стенами.
Вообще‑то я в этой книге просто игнорирую его. Неприязнь моя не дает мне описывать его объективно, поэтому я пишу о нем только там, где без этого не обойтись.
В те дни изо всех наров лишь Зиндаб хоть как‑то старался держаться в рамках приличий.
В общем, Могаба полагал, что у него появился шанс как следует врезать Хозяину Теней, но штабисты противной стороны отлично прослеживали ход его мыслей. Преследовавшее невезение ничуть не обескуражило его. Никаким неудачам не поколебать было его убежденности в собственной непобедимости. Если планы его рушились, он просто составлял новые.
Солдаты Могабы начали разбегаться и, так как из города выбраться не могли, приходили прятаться к своим друзьям среди наших таглиосцев. Жаловались, что Могаба слишком расточителен насчет солдатских жизней.
Могаба же на это отвечал особыми рационами и первоочередным допуском к проституткам – для самых верных.
Те закупоренные кувшины с зерном, что мы нашли, остались еще от первой осады Хозяев Теней. Вокруг дележа разгорелся нешуточный спор. Одноглазый убеждал всех, что Могаба долей не удовольствуется. Захочет знать о наших находках все и увидеть их своими глазами. А нам надо, чтобы он шастал по нашим подземельям?
Нет.
И, как вы думаете, что этот маленький паршивец сделал дальше? Не успели мы оглянуться, как он уже торговал свежевыпеченным хлебом по ценам, двадцатикратным сравнительно с доосадными.
В один прекрасный вечер я нашел на стене укромное, тихое местечко. По городу ходили свежие слухи о битве на севере, но разговор должен был пойти не о том. Я спросил Одноглазого:
– Что ты там говорил насчет причин не делиться с Могабой найденным зерном?
– Чего?
Выволочки по этому поводу он явно не ожидал.
– Ты был крайне настойчив. Насчет недопущения его в наши убежища.
Он, гордый собою, улыбнулся:
– И что же?
– Ты и сейчас думаешь так же?
– Еще бы.
– Тогда – зачем продаешь его людям хлеб, если у нас, предположительно, ни зернышка на муку нет?!
Он сдвинул брови. До него еще не дошло:
– Что значит «зачем»? Ради выгоды.
– Ты вправду думаешь, что Могаба настолько глуп, что не заметит? Думаешь – у него не возникнет вопросов?
– Ты слишком уж негибко смотришь на вещи.
– А ты – просто баран твердолобый, если и дальше станешь это продолжать. И черта с два я буду постоянно приглядывать за тобой и одергивать!
– Как знать. Порой мне кажется, что ты уже наполовину одержим.
– Что это значит?
– Да припадки эти. Во время припадка из твоих глаз словно бы кто‑то другой смотрит. Будто чья‑то чужая душа там, внутри.
– Никогда не замечал.
А мог ли?
– Будь у нас дельный некромант или духовидец, мы бы удивительнейшие вещи могли выяснить. У тебя братьев‑близнецов, случаем, не было?
Вдоль спины пробегал холодок. Волосы на загривке встали дыбом. Ну да, я вправду иногда странно себя чувствую… Однако он всего‑навсего старался сменить тему.
К нам присоединился Гоблин.
– Мурген, с этими южанами что‑то происходит.
Неподалеку закаркала, словно залившись хохотом, ворона.
– Они не собираются организовать еще один такой штурм? – спросил я. – Я‑то думал, Могаба все их закавыки свел на нет.
– Не могу подобраться, чтобы разглядеть подробнее. Могаба торчит на виду. Но, я думаю, битва таки была. И Тенекрутовы секреты, пожалуй, повыбиты. И пожалуй, друзья наши готовы приняться за нас.
– Охолони. Рано манатки собирать.
Одноглазый захихикал:
– Недомерок‑то наш всегда так: еще яиц не наворовал, а уж цыплят считает!
– Забыл, о чем только что говорили?! – рыкнул я. – Насчет идиотских выходок? И ты еще над Гоблином смеешься?
Как же ему без этого – дело всей жизни, можно сказать…
– О чем это вы? – требовательно спросил Гоблин.
Тут появился дядюшка Дой, что и положило конец спорам. Вот двигается‑то – и быстро, и бесшумно, лучше любой Тени.
– Глашатай велел передать тебе: южане с шанцевым, инструментом вместо оружия собираются у южной стены.
– А что там такое?
С нашего насеста большую часть событий от нас заслонял изгиб стены, однако, судя по всему, на северной стороне тоже собирался большой отряд саперов.
– Рабов или пленных там не… А? А это еще что?
Это  было солнечным зайцем, отраженным чем‑то железным в холмах. Зайчик тут же мелькнул снова. Очевидно, меж холмов, не слишком‑то скрываясь, двигались люди.
Тенекрутовым солдатам не было нужды красться. Я сказал Гоблину:
– Передай всем: с заката – полная боевая готовность.
Дядюшка Дой сощурился, глядя на холмы:
– Глаза твои хороши, Каменный Солдат.
– Знаешь что, настырный? Меня куда как лучше звать просто Мургеном.
Коренастый человек слегка улыбнулся:
– Как пожелаешь, Мурген. Я пришел от имени Глашатая. Он просил передать тебе: наступают суровые времена. Просил приготовиться умом и сердцем.
– Суровые времена?
– Кончилась лафа, – захохотал Одноглазый. – Пришло время платить за то, что валяли дурака да жир нагуливали, пока райские гурии порхали вокруг.
– Когда снова замыслишь малость нажиться, вспомни об этом.
– Чего?
– Деньгами сыт не будешь.
– Вечно ты все настроение испортишь…
– Уж таков я есть. Скажи Сопатому: пусть сбегает в цитадель и скажет Зиндабу, что южане что‑то замышляют.
Лишь с Зиндабом я мог говорить, не нажимая и не преодолевая желания взять его за глотку. И Могаба не сможет попенять, что его не информировали.
Что‑то будет, если Тенекрут просто возьмет да уйдет, оставив нас самих разбираться друг с другом?
По‑моему, с его стороны это было бы умнее всего.

45

Сопатый едва смог подняться наверх, а после еще пять минут сипел и отхаркивался, прежде чем смог говорить. Старикашка по возрасту никак не годился в солдаты. И так уже внуков, похоже, пережил. Однако, подобно всем нам, кроме Отряда, у него не было ничего. И умрет он под нашим знаменем с черепом. То есть под тем, что теперь заменяет нам знамя.
Сопатый у нас – явление аномальное. Обычно жизнь наемника тяжела и кратка; боль и страх лишь изредка перемежаются случайными и мимолетными удачами. Свихнулся бы от такой жизни, кабы не нерушимое товарищество. И в ротах, и в шайках помельче… Но то не Черный Отряд.
И Костоправ, и я положили уйму сил на поддержание нашего братства. Пожалуй, снова пришла пора возродить обычай Ворчуна – читать Анналы вслух, чтобы люди помнили: они – часть сообщества, что долговечнее многих королевств.
– Сопатый, ты уж лучше вздремни пару часиков.
Он покачал головой. Старик наш, пока может, делает все, на что способен.
– Лейтенант наров… Зиндаб… шлет приветствия… и просит… ночью… быть настороже.
– Зачем, не говорил?
– Он вроде как… намекал… что Могаба… может… как стемнеет… решиться на… большие дела.
Могаба всегда замышляет большие дела. Дал бы Тенекрут ему возможность их начать наконец. Один‑единственный слишком крупный рейд в неудачный момент – и Могаба лично узнает, отчего Тенекрута называют Хозяином Теней.
Сопатый сказал что‑то на своем родном языке – Одноглазый его понимал. По тону – похоже на вопрос. Одноглазый в ответ издал несколько щелкающих звуков. Я решил, что старикан спрашивал, можно ли говорить в открытую при нюень бао. А Одноглазый заверил, что все в порядке.
– Зиндаб… – заговорил Сопатый, – велел вам… ребята… передать: слухи о… большой битве… наверное… правда.
– Ребята, мы перед Зиндабом в долгу, – сказал я. – Сдается мне, он хочет нам сказать, что больше безоговорочно не поддерживает Могабу.
Тай Дэй с дядюшкой Доем впитывали нашу беседу, словно губки.

Напряжение нарастало часами. Без всяких видимых причин у нас возникло чувство, что эта ночь станет переломной. Ребята в основном беспокоились, ожидая от Могабы новых подлостей. Со стороны Тенекрута мы не ждали неприятностей в ближайшее время.
Я не спускал глаз с холмов.
– Вот оно! – рявкнул вдруг Одноглазый.
Его обуревали те же предчувствия, что и меня.
Среди холмов вспыхнуло багряное зарево, и молнии с треском ударили в землю вкруг причудливого всадника.
– Снова вернулась, – сказал кто‑то. – А где ж другой?
Вдоводела поблизости видно не было.
Равнину охватила паника. Призрак застал разбросанные по равнине секреты тенеземцев врасплох. Заорали, отдавая приказы, сержанты, во все стороны понеслись гонцы. Солдаты суетились, сталкиваясь друг с другом.
– Вон он! – крикнул Бадья.
– Кто?
– Вдоводел! – Он показал рукой. – Старик наш!
Фигура Вдоводела, сиявшая среди холмов, казалась больше самой жизни.
Гоблин, появившийся неизвестно откуда, вцепился в мое плечо.
– Гляди!
Он показал в сторону главного лагеря тенеземцев. Самого лагеря нам видно не было, но примерно над ним в воздухе возникло бледное сияние, разгоравшееся ярче и ярче.
– Значит, Тенекрут от игры не бежит, – заметил я.
– Ага. Что‑то тяжеловесное пустил в ход.
– Что именно? Может, и высовываться не стоит?
– Поживем – увидим.
Прожив еще несколько минут, я и впрямь увидел. К холмам понесся громадный шар зеленоватого пламени, ударивший в то место, где появился Жизнедав. Земля встала дыбом. Камень занялся огнем. И все – без толку. Жизнедава – и след простыл.
– Промазал.
– Окривел, видать.
– Жизнедав мухлюет – на месте не стоит!
– Ошибся он, выбирая орудие, – осклабился Одноглазый. – Что же – противник будет стоять и ждать?
– Может, это – лучшее, на что он способен. Нездоров ведь.
Я тихо отошел в сторону. Пара минут – и Одноглазый с Гоблином затеют свару.
Суматоха на равнине все усиливалась. Действия южан вряд ли имели какой‑то смысл – уж очень они суетились. Судя по тому, что мне удалось расслышать, их застали врасплох, почти не способных обороняться, как раз тогда, когда они, со своей стороны, только‑только затеяли что‑то серьезное. Доносилось до меня и – весьма испуганными голосами произнесенное – имя Кины.
А Жизнедавица наша, так похожая на эту богиню разрушения, пропала без следа. Неинтересно ей, наверное, сделалось – не появлялась больше. Тенекрут обрушил на холмы всю волшбу, что успел слепить на скорую руку. В цель не попал, разве что устроил порядочный пожар.
Лиса проникла на птичий двор. Южане ударились в повальное бегство: страх одного подхлестывал ужас его товарищей. Стоило некоторым приблизиться к стене, как мои ребята в свою очередь принялись стрелять.
– Продолжают браниться, что ноги у них промокли, – сказал Гоблин.
Я это тоже расслышал, но – смысл‑то в чем?
Из главного лагеря тенеземцев в небо взвились множество ослепительно‑белых огненных шаров, полностью истребивших темноту. И это, пожалуй, скорее играло на руку врагам Тенекрута, нежели ему самому.
Раздался оглушительный рев.
Дядюшка Дой исчез. Вот только что был рядом – и тут же стал несущейся по улице внизу тенью, а затем вовсе пропал из виду.
– На этот раз я уверен, – сказал Одноглазый. – Это – Госпожа.
Тон его меня насторожил.
– Однако…
– Однако другой – не капитан.
Вдоводела мы видели меньше минуты.
– Разубеди‑ка меня, – пробормотал я.
– В чем?
– В том, что у нас теперь – две пары. И каждая – только наполовину настоящая.
Рядом загоготала ворона.
– Что ж за волшба такая разделила их надвое? – спросил я.
– Хотел бы я тебе сказать что‑нибудь, что тебе хотелось бы слышать. Но есть у меня предчувствие: не стоит нам ничего вызнавать о происходящем.

46

Одноглазый у нас – пророк… Хотя любопытство все же разбирало. И, благодаря нюень бао, я его удовлетворил.
Свет по другую сторону города померк, сопровождавший его рев малость поутих. Часть шаров устремилась к холмам, а прочие обрушились на ту часть города, коею ведал Могаба.
По всей равнине пронеслась более мелкая волшба. Окрестности города так и засверкали серебром.
– Это уже – что‑то странное. Одноглазый, а что, если построить смотровую вышку на верхушке одной из башен анфиладного огня? Так мы сможем наблюдать и за Могабой, и за Тенекрутом.
– Так для тебя ж нюень бао послеживают…
– То есть тебя не стоит просить хоть что‑то сделать?
– Идейка и сама по себе неплоха. Однако, я думаю, нюень бао вполне могут быть твоими глазами, если правильно все устроишь. И не надо себе наживать паранойю, как у Ворчуна. Просто оцени то, что они приносят, и поймешь, чьим целям это может служить.
– Порой я бываю еще ленивее тебя, – сообщил я Одноглазому. – Только – умственно. Все это означает уйму раздумий. Да и все равно – свой глаз надежнее.
– Вылитый Старик… – проворчал Одноглазый. – Анналы вслух читать собираешься, так почитай хоть что‑то, кроме написанного Ворчуном! Я‑то думал, хоть после него от этой праведности отдохну…
Снова мы вернулись к той же схеме, что и с хлебом для черного рынка…
Воротился Гоблин.
– Забавные штуки там творятся!
– Ага? Какие?
– Я посмотрел с той стены. Люди Могабы не позаботились запретить. Он лично возглавляет этот рейд.
– Рассказывай, наконец, – пробурчал Одноглазый. – А то каждый раз балабонишь без тол… Апф!
Громадная муха влетела прямо в рот Одноглазого. Сладкая улыбочка на морде Гоблина намекала, что он вполне мог внести поправки в бессмысленный полет данного насекомого.
– Этот тип, Дой, может сообщить больше моего. Кое‑кто из его ребят пошел следом за Могабиной шайкой.
– Зачем?
– По‑моему, Могаба хотел добыть Тенекрута, а вместо того напоролся на Госпожу.
– Ерунда!
– Помнишь, когда появились эти шары? Она там была. Она и еще человек пятнадцать. И были они прямо возле ворот лагеря, через толпу Могабиных людей едва ли не проталкивались. По крайности, так мне рассказали. Сам не видал.
– А где дядюшка Дой?
– Наверное, с Глашатаем все это обсуждает.
Наверное.
– Вот как? Слышь, у нас ведь груда перебежчиков с Первого. Может, кто из них согласится пробраться к Могабе и высмотреть побольше?
– Да вон, ковыляет, наконец, твой огрызок.
Говорили мы прямо при Тай Дэе, словно тот был глух или же нам было плевать, слышит ли.
Дядюшка Дой привел с собою еще парочку нюень бао. Все они окружали еще одного «огрызка» – маленького и толстого таглиосца. Оружия видно не было, однако выглядел он более пленником, нежели спутником.
Что меня удивило – дядюшка Дой, поднявшись на стену, даже дыхания не сбил. Может, это он у Сопатого крадет дыхание какой‑нибудь злобной волшбой?
Очень похоже на историю из той книги гуннитских мифов.
– Кого это ты словил, дядюшка?
Я взглянул на таглиосца. Тот отнесся к моему взгляду безразлично.
– Глашатай послал Баня и Биня следить за черным человеком, пожелавшим напасть на самого Хозяина Теней. Но они наткнулись на других, чужих, преследовавших подобную же цель. Этот, покинув свой отряд, присоединился к тем, кто с появлением светящихся шаров побежал к стене. Отряд чужаков мог намеренно показаться нам, дабы этот незаметно отделился в сумятице.
Я продолжал разглядывать приведенного. Тот был гуннитом – и более крепко сложенным, чем кто‑либо в этих краях.
– Есть в нем что‑нибудь необычное? – спросил я.
Дядюшка Дой, похоже, был очень заинтересован этим человеком.
– На нем клеймо Кади.
Это заставило меня призадуматься. А, ну да. Книга из катакомб… Кади – местное или же альтернативное имя Кины. У нее их было несколько, хоть и немного.
– Ну, раз ты так говоришь, то – наверное… Но я не вижу. Покажи.
Глаза дядюшки Доя сузились. Он испустил долгий, раздраженный вздох:
– Даже сейчас ты не желаешь разоблачать себя, Солдат Тьмы?
– Даже сейчас я не понимаю, что ты мелешь! Утомили меня такие разговоры! – Хотя во мне начали зреть подозрения. – Вместо того, чтоб сопеть, да пыхтеть, да загадочно хрюкать, ты бы сказал что‑нибудь мне понятное! Вроде как я – именно то, чем хочу казаться, и при всем желании не могу вызвать молнию с неба, чтоб расчесала тебя на пробор. Кто этот тип? Кто такой, по‑твоему, я? Давай, дядюшка, выкладывай!
– Он – раб Кади.
С этими словами дядюшка Дой уставился на меня, словно подначивая: попробуй, мол, не пойми. Говорить подробнее не пожелал.
Для меня сказанное не значило ничего. Но я – человек не суеверный. Он что, вправду верит, что у его языка хватит сил разбудить от вечного сна эту дьяволицу?
– Хороша же, должно быть, эта Кина, – сказал я Одноглазому. – Даже у дядюшки вызвала дрожь в коленках… Ты! Имя у тебя есть?
– Я – Зиндху. Я – из штаба воительницы, которую вы называете Госпожой. Я был послан оценить положение в городе.
Он, не отводя взгляда, смотрел мне в глаза. И его глаза были холодней, чем у ящерицы.
– Госпожа? Та самая, что была заместителем командира Черного Отряда?
– Та самая Госпожа. Улыбка богини коснулась ее.
– Так, может, он – связной? – спросил я дядюшку Доя. – Посланный Госпожой к нам?
– Он может говорить так. Но он – соглядатай тугов . Да не изреки правды, коль можешь солгать.
– Дядюшка! Старичина ты мой! Мне, тебе, и старику надо бы спокойно сесть и малость побеседовать вот на таком точно языке! Как полагаешь?
Дядюшка Дой крякнул. Может, это и означало что‑нибудь.
– Туг  да не изречет правды, коль может солгать.
Зиндху откровенно развлекался.
– Гоблин! Найди ему место, пусть поспит. – Я сменил язык. – И глаз с него не спускай.
– У меня и без того работы – выше головы.
– Ну приставь кого‑нибудь. Ладно? Очень уж мне не нравится этот тип. И не понравится вплоть до завтрашнего утра. Бедой от него пахнет.
– И не мелкой, – согласился Одноглазый.
– А может, его просто со стены спихнуть?
Вот до чего порой доходит прагматичность Гоблина.
– Я хочу узнать о нем побольше. По‑моему, мы подобрались вплотную к разгадке тайны, висящей над нами с тех самых пор, как мы пришли сюда. Пусть ходит везде свободно. Разыграем дурачков, а сами будем следить за каждым его вздохом.
Я был уверен, что в этом могу рассчитывать на помощь Глашатая.
Мои ведьмаки заныли и заворчали. И трудно их за это ругать: в конце концов, и так немалую ношу тянут.

47

Я героически храпел в наших подземельях, удалившись в сонное царство в полной уверенности, что могу спать спокойно. Сил на озорство наверняка ни у кого не осталось…
Я забрался так далеко и в сторону от обычных мест, что лишь несколько человек знали, где меня искать. Передо мной стояла задача: добрать недоспанное. Если вдруг наступит конец света, пусть ребята празднуют это дело без меня.
Кто‑то тряхнул меня за плечо.
Я отказывался верить в такое. Наверное, просто дурной сон.
– Мурген, вставай. Ты должен это видеть.
Ничего подобного.
– Мурген!
Я с трудом разлепил один глаз:
– Бадья, я тут пытаюсь малость поспать. Уйди.
– Не время. Тебе надо пойти и взглянуть.
– На что?
– Увидишь. Вставай.
Отвязаться от него было невозможно. Будет трясти и нудить, пока я не выйду из терпения, а затем обидится. Однако долгий подъем к солнцу – не такая уж заманчивая вещь…
– Ладно, ладно.
Я поднялся. Собрав все силы и скрепя сердце.

Вытаскивать меня вовсе не было нужды, однако побуждения ребят я понял. Обстановка изменилась. Радикальнейшим образом.
Я глядел на равнину с разинутым ртом. То есть какая там равнина – Деджагор окружала гладь озера, над коей кое‑где торчали крохотными островками верхушки насыпей‑курганов. На каждом таком островке ютилась горстка несчастных зверей.
– Глубоко? – спросил я. – Не сможем этих зверюг изловить на мясо?
Вряд ли южане, учитывая появление озера, будут мешать вылазкам.
– Пока что – пять футов, – отвечал Гоблин. – Я посылал людей промерять.
– А что, вода прибывает? Откуда она взялась? И где Тенекрут?
– Насчет Тенекрута не знаю, а вода – оттуда. – Гоблин показал пальцем. – Прибывает.
Глаза у меня неплохи. Я разглядел пену и брызги там, где вода вырывалась из кольца холмов.
– Там, помнится, был старый акведук, верно?
До войны фермы на холмах орошались двумя большими каналами, снабжавшими водой и акведуки Деджагора. Акведуки Отряд разрушил, когда город еще был в руках южан. Теперь город жил, используя речную воду, да еще содержимое глубоких, почти не проточных водохранилищ, о которых мы тогда и не ведали.
– Точно. Клет и его братья полагают, что в канал завернули целую реку. С южной стороны – то же самое.
Деджагор расположен на равнине, что ниже земель за холмами. С запада и юго‑востока от холмов – по небольшой реке.
– Значит, ребята обдумывают инженерный аспект?
– Ну да. В компании трех дюжин таглиосцев, чья сноровка может пригодиться.
– И до чего уже додумались?
– А что тебя интересует?
– Например, до каких пор вода может подниматься. Словом, тонуть будем?
Если все это задумал Тенекрут, значит, его образ мышления претерпел значительные изменения. Прежде он хотел вернуть себе Деджагор в целости. Теперь же он измыслил более практичное и окончательное – хотя и более деструктивное – решение задачи. Несмотря даже на то, что имущество ценил куда дороже любого количества жизней.
– Как раз над этим они сейчас и думают.
– Хм‑м‑м… Наверное, Тенекрут выступил вслед за Госпожой.
– Нет, – отвечал Одноглазый. – Они здесь крутятся, купального сезона ждут. Хотя мы еще посмотрим, чего дождутся…
– Не так он туп, как мы думали, – протянул я.
– Чего?
– Он затопил равнину, и теперь, даже если нас не зальет, ему вряд ли нужны люди, дабы держать нас на месте. И он может охотиться за Госпожой, как захочет. Мы не сможем помочь ей, а она – нам. Это куда как проще, чем подтягивать подкрепления из Страны Теней. Солдат Длиннотени ему иметь за спиной явно не хочется…
Тут появился и Тай Дэй. Он завел манеру появляться рядом вскоре после того, как я выходил наружу. Что ясно показывало, сколь пристально за нами наблюдают.
Впрочем, его присутствие было лишь напрасной тратой боевых единиц. Ему не приходилось носить много посланий. Он не настолько хорошо понимал все наши языки, чтобы быть для Глашатая хорошим соглядатаем. И все же он всегда – всегда! – держался в нескольких шагах от меня.
На то должна была существовать причина, ведь Глашатай ничего не делал просто так. Видимо, мне не удалось как следует понять его видение мира.
Чем дольше взирал я на затопленную равнину, тем больше возникало вопросов, ответы на которые требовались срочно. Основные: как высоко поднимется вода? Сколько времени это займет? Подъем постепенно будет замедляться – каждый новый фут по вертикали требует большего объема воды, по причине пологости холмов, увеличения поверхности испарения и площади покрытой почвы, впитывающей воду.
Я сказал Гоблину с Одноглазым:
– Раскопайте всех до единого грамотных и образованных, сколько есть в городе, и отошлите под начало братьям.
Я размышлял о постройке лодок, надстройке башен и защите складов. Думал о наших просторных и прекрасных подземельях и о том, как нам морально подготовиться к гораздо худшему, если вообще хотим жить дальше… И вспомнил Кы Дама и его слова о том, что грядут суровые времена.
Тай Дэй подошел ко мне, когда никого больше не осталось поблизости.
– Дед будет беседовать с тобой. Скоро, как только возможно.
Манеры его были безупречны. Он ни единого раза не обозвал меня Каменным Солдатом.
Наверное, очень уж что‑то старику понадобилось.
– Как пожелаете.
Тут я заметил на стене, неподалеку от Западных ворот, Зиндху. Почти что кожей ощутил на себе его взгляд.
– Одноглазый!
– Чего?!
– И нечего тут отгавкиваться. И вообще: будешь много гавкать – попрошу Тенекрута превратить тебя в собаку.
– Что‑о?
Одноглазый был крайне изумлен.
– Твои ребята следят за нашим гостем?
– Ну да. Сейчас Ишак с Лошаком заступили. Пока что он ничего не делает. Просто шляется себе по городу. Лясы точит. К таглиосцам заглядывал, и к Могабиным, и к нашим. Наши с ним дела иметь не захотели. Аль‑Хульский отряд его даже мечами прогнал.
– О нем что‑нибудь говорят?
Одноглазый покачал головой:
– Все та же старая песня. Пожалуй, даже хуже. Ты лучше никому не говори, что его присутствие здесь – твоя идея.
Слушавший нашу беседу Тай Дэй пробормотал что‑то похожее на заклинание, подкрепив его жестом, якобы отвращающим дурной глаз.
– Ух ты, – заметил Одноглазый, – хоть чем‑то их можно пронять!
– Я собираюсь пойти, послушать, что скажет их главный. Остаешься за старшего – но только потому, что остальные тут заслуживают доверия еще меньше.
– Спасибо тебе, разуважил старика. Да от твоих слов на верху блаженства себя почувствуешь…
– В общем, не растеряй этого блаженства до моего возвращения.

48

Головокружение началось в том же переулке, что и раньше – вчера, что ли? Я успел вспомнить это, прежде чем надо мною сомкнулась тьма. Однако обволакивающая тьма эта была куда тише, мягче и вкрадчивей, чем молнии тьмы, лупившие по маковке прежде.
Мысли мои смешались, но я помню несколько моментов после того, как меня накрыло, и я был вне самого себя, а после вернулся, стоило кому‑то рядом что‑то сказать.
На этот раз меня прихватило сильнее. На моем левом бицепсе сомкнулись пальцы Тай Дэя, он что‑то говорил, но его слова были бессмысленными звуками. Свет померк. Колени сделались ватными. А затем я не чувствовал ничего.

Там оказалось ярче любого дня, хотя время было дневное. Громадные зеркала улавливали свет и выплескивали его на некоего высокого, сухопарого человека в черном. Он стоял на залитом светом парапете, возвышавшемся над темной землей.
Воздух разорвал крик. Издалека, с огромной высоты, к башне скользнул темный прямоугольник.
Сухопарый надвинул на лицо маску. Дыхание его участилось, словно для встречи с гостем ему требовалось больше воздуха.
Новый крик разорвал воздух.
– Когда‑нибудь… – пробормотал сухопарый.
Потрепанный ковер приземлился неподалеку. Человек в маске оставался недвижен, поедая взглядом малейший намек на Тень под ковром. Ветер играл складками его балахона.
Ковер‑самолет доставил на башню троих. Один был тощ и закутан в темное, вонючее, покрытое плесенью тряпье. Он тоже был в маске и непрестанно трясся. Из уст его снова вырвался крик – очевидно, он не в силах был сдержаться. То был Ревун, один из самых старых и злобных волшебников мира. Ковер был делом его рук. Сухопарый ненавидел его.
Сухопарый ненавидел всех. Любви в нем почти не было даже для самого себя. Лишь на краткое время, чудовищным усилием воли, он мог подавить свою ненависть. Воля его была сильна – пока ему ничто не угрожало физически.
Тряпичный ком забулькал, заглушая крик.
Ближе всех к Ревуну на ковре сидел маленький, тощий, грязный человечек в замызганной набедренной повязке и неопрятном тюрбане. Он был напуган. Его звали Нарайяном Сингхом, живым святым культа Обманников, и жив он был лишь благодаря заступничеству Ревуна.
Длиннотень ни во что не ставил Сингха. И все же он мог быть полезным – полезным орудием. Его культ напрямую был связан со смертью.
Впрочем, Сингх также невысоко ценил нового союзника.
За Сингхом восседало дитя, маленькое и прелестное, хотя было оно еще грязнее, чем ямадар. Глаза его были черны и огромны, словно окна в саму преисподнюю. Глаза эти знали все зло прошлого, наслаждались злом настоящим и предвкушали зло будущего.
Глаза эти встревожили даже Длиннотень.
То были водовороты тьмы, вращающейся, затягивающей, гипнотизирующей…
Внезапная, острая боль в колене разлилась токами судороги по всему телу. Я застонал и встряхнул головой. Вонь переулка, проникнув в мое сознание, ударила в ноздри. Казалось, я ослеп – глаза после того ослепительного сияния не успели приспособиться к обычному свету. Руки, державшие за левое предплечье, потянули вверх, помогая встать на ноги. Взор мой начал проясняться.
Сухопарый оборачивается, глядит на меня… Остаточный страх удержался в памяти и вновь возник перед глазами, хотя образ уже успел померкнуть. Я попробовал вспомнить отчетливее, но боль в колене и бормотанье Тай Дэя помешали сосредоточиться.
– Со мной все хорошо, – сказал я. – Только колено болит.
Я поднялся, но, едва сделал шаг, колено чуть не сложилось пополам.
– Справлюсь, будь оно проклято!
Я оттолкнул его руки.
Теперь образ померк окончательно. Осталась лишь память о виденном.
Может, и прошлый раз было то же? Видения, так быстро исчезавшие из памяти, что я вовсе не помню о них? Связаны ли они как‑либо с реальностью? Смутно помнились множество знакомых лиц…
Об этом нужно поговорить с Одноглазым и Гоблином. Они должны бы знать, что это такое и с чем его едят. Они, помнится, подрабатывали толкованием снов.
Едва мы вошли к Глашатаю, Тай Дэй бестолково затараторил. Кы Дам задумчиво оглядел меня, и, по мере того, как Тай Дэй говорил, выражение его лица становилось все более удивленным.
Когда мы вошли, старик вроде бы был один, но, пока Тай Дэй излагал события, а Глашатай предельно внимательно слушал, из темных углов – поглядеть на меня – повылезли прочие. Хонь Тэй и Кы Гота – первыми. Старуха устроилась подле мужа.
– Надеюсь, ты не станешь возражать, – сказал Кы Дам. – Иногда она способна слегка приподнять покров времени.
Гота молчала. Что, видимо, было уж вовсе необычно.
Появилась и красавица, тут же, как всегда, занявшаяся чаем. Чай для нюень бао – великое дело. Интересно, другие обязанности у нее в этом семействе есть?
Тот, в темном углу, сегодня не стонал и не охал. Может, вообще оставил эту землю?
– Пока нет, – сказал Глашатай, заметив мой взгляд. – Но уже скоро.
И снова он почувствовал невысказанный вопрос.
– Мы исполняем свою часть брачного обета, пусть даже он нарушил свою. И предстанем перед Судьями Времени с незапятнанной кармой.
Я хоть как‑то понимал его только потому, что малость изучал джайкурийские писания.
– Вы – добрые люди.
Кы Дам был польщен.
– Некоторые могут оспорить это. Мы стараемся остаться честными.
– Понимаю. У нас, в Черном Отряде, то же самое.
– Прекрасно.
– Тай Дэй сказал, что ты хочешь говорить со мной.
– Верно.
Некоторое время мы молчали. Взгляд мой был неотрывно устремлен на женщину, приготовлявшую чай.
– Знаменосец…
Оказывается, я начал говорить вслух, сам того не сознавая. Сказал:
– Нет…
Это значило, что я не провалюсь больше в эту черноту. Просто отвлекся на миг. Со всяким бывает. Особенно, когда такая женщина перед глазами.
– Спасибо, Глашатай. За то, что не обозвал одним из тех непривлекательных имен, коими склонен обычно наименовывать меня.
Я не смог удержать легкой улыбки, говорящей, что я догадываюсь о том, что он нуждается во мне настолько, чтоб постараться не портить мне настроения.
Он в свою очередь кивнул, выказывая осведомленность в том, что я понимаю это.
Проклятье. Я и сам становлюсь стариком. Может, мы тут сидим, улыбаемся, хмыкаем, киваем – и определяем будущее всего мира…
– Спасибо, – сказал я красавице, поднесшей мне чашку чая.
Это удивило ее. Она взглянула мне в глаза – и тут уж настал мой черед удивляться: глаза ее были зелеными. Она не улыбнулась в ответ, и вообще никак более не показала, что слышала благодарность.
– Любопытно, – сказал я, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Глаза – зеленые…
Затем я взял себя в руки и подождал, пока Глашатай не отхлебнет чаю, прежде чем начинать кружить вокруг да около своего дела.
– Зеленые глаза, – сказал он, – крайне редки и вызывают великое восхищение нюень бао.
Он снова совершил ритуал отхлебывания.
– Хонь Тэй может изредка заглядывать под покров времени, но видения ее не всегда истинны или не всегда ясны. А может, ей видится еще не свершившееся. Поскольку она не видит знакомых лиц, трудно определить, когда это происходило.
– Угу?
Дама, о коей шла речь, сидела, опустив глаза долу, и медленно вращала нефритовый браслет, свободно болтавшийся на ее тонком запястьи. Глаза ее тоже были зелены.
– Ей привиделся потоп. Мы уверены, что видение это ложно, так как не можем придумать способа доставить в Джайкур столько воды.
– Но мы сейчас – посреди озера. Имеем, можно сказать, широчайший ров в мире. И на тенеземцев нам теперь плевать.
Только через минуту старик понял, что я шучу.
– О, – хмыкнул он, тогда как Хонь Тэй, первой понявшая шутку, подняла взгляд и улыбнулась. – Понимаю. Да. Однако это на руку Хозяину Теней, но никак не нам. Попытка выйти из города потребует плотов и лодок. Их легко заметить издали, и они не смогут поднять столько людей, сколько необходимо для организации прорыва.
Да, старикан у нас – прямо‑таки генерал…
– Ты говоришь верно.
Тенекрут нашел гениальное решение проблемы нехватки живой силы. Теперь он может потягаться с Госпожой, не опасаясь, что мы ударим в спину.
– Причина, вынудившая меня пригласить тебя к разговору, в том, что Хонь Тэй видела воду, стоявшую лишь на десять футов ниже верха стены.
– Но это ж семьдесят футов глубины… – Я взглянул на старуху; та изучала меня взглядом, в котором не было и намека на любопытство. – Как‑то оно…
– Проблема не в том.
– В чем же?
– Мы пробовали сосчитать, сколько построек останутся над поверхностью.
– А‑а… понятно.
Деджагор строился ввысь, как и все города, обнесенные стеной, но лишь немногие здания вознеслись выше стены. И те, что менее всех повреждены, даже частично сгоревшие, уже кем‑то заняты. То есть, если город затопит, возникнет острая нехватка жилья.
К счастью, Старая Команда заняла множество высотных зданий.
– Действительно «а‑а». В этом квартале таких построек достаточно, чтоб дать приют нескольким паломникам, но в прочих местах джайкури придется плохо, как только черные люди и их солдаты поймут, сколько пространства им требуется.
– Несомненно.
Я поразмыслил минуту. Черт возьми, люди могут отсидеться на стене. И выводить их туда силой – не придется.
И все же, что бы мы ни предприняли, жизнь превратится в сущий ад, если вода поднимется так высоко.
– Если приготовлений не начать немедля, многое из того, что может принести пользу, будет потеряно. Но, если сказать об этом Могабе, скорее всего, сильный оберет слабых, обрекая их на страдания. Теперь нет нужды сдерживаться перед лицом возможного штурма.
– Понятно.
Я уже предвидел суматоху захвата складов и мест, расположенных на более высоком уровне. Однако просмотрел тот факт, что Тенекрут, выпутавшись из затруднения сам, заодно развязал руки Могабе, дабы тот мог уладить внутренние наши трения так, как ему больше понравится.
– У тебя есть какие‑нибудь мысли?
– Я желал бы рассмотреть возможность временного союза. Пока беды Джайкура не кончатся.
– Окончание бед тоже Хонь Тэй привиделось?
– Нет.
Чернейшее отчаяние объяло меня – настолько, что и сам я удивился.
– Она не видела ничего. Ни об окончании бед, ни об усугублении.
На душе стало светлей. Самую малость.
– Я не хотел брать на себя никаких обязательств, – признался Кы Дам. – Идея принадлежит Сари. Она доверяет тебе без объяснимых причин, и, более того, доводы ее разумны.
Хонь Тэй явно была озадачена. Что‑то во взгляде ее служило намеком на то, что видела она больше, чем рассказала.
Я вздрогнул.
– Заняв обыкновенную позицию нюень бао и полагаясь лишь на самих себя, мы не оставим себе никаких надежд, – продолжал Кы Дам. – У вас же, если Могаба решит, что больше не нуждается в ваших мечах, надежд также не много.
Я, не отрываясь, глядел на красавицу, хоть то и был дурной тон. Она зарделась. Привлекательность ее сделалась в этот момент столь притягательной, что я ахнул. Казалось, я знал ее уже несколько жизней.
Что за?.. Не бывало со мною такого. Все же мне уже не шестнадцать лет… Да и в шестнадцать‑то такого не бывало.
Душа моя настойчиво твердила, что я знаю эту женщину лучше, чем кто‑либо когда‑либо кого‑либо знал, хотя вправду я знал лишь ее имя, названное Кы Дамом в прошлый мой приход.
Было в ней что‑то такое… Нет, не просто прелестные мечтанья. Когда‑то я знал точно такую же женщину…
И тут явилась тьма.
Тьма была внезапной и полностью непроглядной, настолько, что даже не было времени понять – сам ли я уношусь вдаль, тьма ли затягивает меня…

49

То была долгая, долгая тьма без сновидений. То было время без меня – без радости, без боли, без страха, и измученной душе не хотелось покидать его. Но какая‑то булавка проколола отверстие во тьме; тончайший луч света пробился внутрь и пал на иллюзорный глаз.
Движенье.
Бросок к крохотной точке, тут же расширившейся, и открылся проход в мир времени, материи и боли.
Теперь я знал, кто я. Меня согнуло под тяжестью множества воспоминаний, разом всплывших в мозгу.
Голос заговорил со мной, но я не мог разобрать слов. Я плыл, словно паутинка, сквозь золотые пещеры, и вдоль стен их восседали старцы, застывшие во времени, бессмертные, но не способные пошевелить и веком. Кое‑кто из них был укутан колдовской ледяной паутиной, словно тысячи пауков зимы опутали их нитями замерзшей воды. На потолке пещеры вырастал зачарованный лес из сосулек.
– Давай же!
Сила зова была такова, что меня словно ударило молнией.
Меня окутало мглой. Я рванулся, чувствуя, как перестаю быть собою. И все же, прежде чем исчезнуть из пещер, я почувствовал пробуждение чего‑то, с огромными усилиями устремившего ко мне свое внимание.
Каким‑то образом я попал в некое место, где отнюдь не жалуют смертных, и все же ушел невредим.
Память улетучилась. Но боль сопровождала меня на всем пути.

50

И снова – свет в темноте. И я снова начал становиться собой, хоть и безымянным. Свет заставил зажмуриться. Свет оказался штукой неприятной. А боль может и подождать… Однако что‑то, скрытое глубоко под моей поверхностью, устремилось к этому свету, словно тонущий, что рвется к спасительному воздуху.
Я начал осознавать свое тело. Я чувствовал мускулы – окостеневшие, так как некоторые свело судорогой. Глотка пересохла – до боли.
– Глашатай… – прохрипел я.
Послышался шорох, но никто не отвечал.
Я бессильно обвис в кресле.
В жилище нюень бао не было никакой мебели, да и само‑то жилище был едва ли больше собачьей будки. Может, они меня к нашим вернули?
Собравшись с силами, я приоткрыл глаз.
Что за чертовщина? Где я? В подземелье? В пыточной? Может, это Могаба похитил меня?
Напротив, к такому же креслу, как и мое, был привязан маленький, тощий таглиосец, и еще один человек был распластан на столе.
Да это же Копченый! Таглиосский княжеский колдун!
Я привстал. Это оказалось больно. Очень. Пленник настороженно наблюдал за мной со своего кресла.
– Где я? – спросил я.
Настороженность его удвоилась. Оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь в пыльной, почти пустой палате, однако камни стен ответили на мой вопрос. Я был в Таглиосе, в княжеском дворце. Такого камня нигде больше нет.
Что это?..
Вы когда‑нибудь видели краску, стекающую вниз по стене? Вот точно так же вышло с реальностью. Она, расплываясь, подернулась рябью. Тот, в кресле, вскрикнул. Его била крупная дрожь. Представления не имею, что такого он себе вообразил об увиденном. Реальный мир уплыл прочь, а я оказался в каком‑то сером месте, и мысли мои смешались от воспоминаний о том, чего я никогда не видал и не пережил. Затем все как‑то упорядочилось, и вскоре я оказался в палате, где‑то во дворце Трого Таглиоса. Копченый, как обычно, лежал на своем столе, дыша медленно и неглубоко. Обманник был на месте. Он заслужил свирепый взгляд – слишком уж вспотел. Что он там такое замыслил?
Глаза его бегали. Что же он видел, глядя на меня со стороны?
Я встал на ноги. Теперь я понимал, что только что очнулся после очередного припадка. Однако вокруг не было никого, кто мог бы вытащить меня из тьмы: ни Ворчуна, ни Одноглазого.
В глубинах памяти копошились слабые намеки на воспоминания. Я отчаянно пытался ухватить хоть один, могущий послужить зацепкой. Пещеры какие‑то… Песнь Тени… Пробуждение в далеком прошлом – и все же лишь мигом раньше настоящего…
Я здорово ослаб. Утомительное это дело… И жажда сделалась вовсе невыносимой.
Ну, это было поправимо. На столе, подле головы Копченого, стояли кувшин и металлическая чашка. Под чашкой обнаружился клочок бумаги, оторванный от целого листа. На нем убористым почерком Костоправа было написано:
Мурген! На этот раз нянчиться с тобой нет времени. Если очнешься сам, выпей воды. В ящичке – пища. Я или Одноглазый навестим тебя, как только сможем. 
Клочок, должно быть, был оторван от запроса на поставки. Старик терпеть не мог тратить впустую чистую бумагу. Слишком она ему была дорога…
Я открыл ящичек, стоявший по другую сторону головы Копченого. Тот был наполнен тяжелыми, пресными лепешками, вроде тех, что печет моя теща, невзирая на все мольбы прекратить. Так и есть! По ближайшем рассмотрении я понял, что их просто не мог испечь кто‑либо другой. Если останусь жив, дам Старику пинка под ребра.
P.S. Проверь веревки Душилы. Он уже раз едва не удрал. 
Так вот что он делал, когда я очухался! Хотел вывернуться из веревок, убить меня со стариной Копченым и сбежать…
Я отхлебнул воды. Обманник взглянул на воду с едва ли не кожей ощутимым вожделением.
– Глотнуть хошь? – спросил я. – Так расскажи, что такое творится в Таглиосе.
Однако он еще не дозрел до продажи души за чашку воды. Я с волчьей жадностью съел одну из лепешек матушки Готы и вскоре почувствовал, как ко мне возвращаются силы.
– Ну давай‑ка привяжем тебя как следует, – сказал я моему соседу. – Не хотелось бы, чтоб ты пошел гулять да заблудился.
Пока я потуже затягивал веревки, он молча глядел на меня. И без слов было ясно, что он обо мне думает.
– Теперь видишь, на что идешь, связываясь с нехорошими ребятами? – спросил я.
Он не стал спорить, но и соглашаться отказался. Я был смущен. Ведь для него «нехороший парень» – это я, так как не горю желанием вернуть Кину в наш мир. Я потрепал его по макушке.
– Может, ты и прав, брат. Но я надеюсь, что нет. Ну вот и все.
Встряхнув простыню, я накрыл его ею, как было, выпил еще воды, съел еще лепешку, а затем, исполнившись необычайной резвости, решил воротиться домой. Это, конечно, мое личное мнение, но жены я не видел уже целую вечность. Взаправду‑то прошло всего несколько часов.
Я пошел к выходу из дворца – и заблудился.

51

Ну конечно, это неизбежно должно было случиться. Мое будущее «я» больше ничего не помнило – лишь то, что я заплутаю, а после набреду на что‑то совершенно неожиданное. Все это я вспомнил как раз в тот момент, когда понял, что ни малейшего понятия не имею, как пройти в какую‑либо знакомую часть дворца. Я остановился, дабы оценить положение.
В тот момент у меня имелось достаточно воспоминаний Мургенов из других времен, чтоб я был готов поверить каждому, пусть даже оторванному от какого ни на есть контекста.
Воспоминания о том, что я должен заблудиться, отдавали возбуждением неожиданного открытия и мощных обертонов боли. Отголоски их отбивали желание искать дорогу наружу.
И вскоре, упорствуя в поисках выхода, я набрел на мрачный коридор, явно переполненный старой волшбой. В нескольких ярдах от меня на одной‑единственной петле висела сломанная дверь.
Открытие было близко.
Я безбоязненно устремился вперед.
С первого взгляда я понял, что наткнулся на тайную библиотеку Копченого, где были собраны – и спрятаны подальше от глаз людей из Черного Отряда – единственные уцелевшие копии первых томов Анналов.
Мне безумно хотелось прочесть их. Но – не читать же я сюда пришел… У меня не было времени отделять злаки от плевел сотен других книг. Мне нужно было вернуться к своей семье.
Я храбро устремился к выходу, но снова не смог отыскать его. Закружилась голова. Я начал искать обратный путь. Пожалуй, следовало подождать в компании Копченого, пока не вернутся Старик или Одноглазый. Им ничего не стоит вывести меня, и вдобавок они, может быть, разъяснят, отчего мне не хочется уходить – сам я этого вспомнить не мог.
До Копченого я добрался легко, не заплутав ни разу. Быть может, эта часть дворца опутана паутиной заклятий, составленной так, что ни один чужак не сможет пройти лабиринт коридоров без благословления Одноглазого. Вполне возможно, что все пути ведут к одному и тому же месту. А может, и наружу, если только идешь не из палаты с Копченым.
Это было бы неудивительно, хотя я не знал, хватит ли Одноглазому сил и способностей устроить такое. Не удивляло и то, что, накладывая заклятья, он запамятовал обо мне.
Когда я вернулся, Обманник вертелся в своих веревках ужом – ступал я мягко, и он не сразу ощутил мое присутствие. Почувствовав, замер. Надо отдать должное его упорству.
Я устроился в свободном кресле и подождал, однако никто не шел. Казалось, прошло несколько часов, хотя возможно, это были лишь несколько долгих минут. Поднявшись на ноги, я принялся расхаживать взад‑вперед. Затем подверг Душилу кое‑каким пыткам, но настроение от этого отнюдь не улучшилось. Укрыв его простыней, я вернулся в кресло и взглянул на Копченого.
В голову лезли мысли о нашем горемычном Черном Отряде. Затем я вспомнил, на что способен Копченый.
А почему бы нет? Так, для времяпровождения. Только куда податься? Что поглядеть?
А почему бы снова не навестить нашего злейшего врага?
На этот раз вышло легко. Ничего такого. Просто закрыл глаза – и погрузился в грезы.
Конечно, чувствовал я и нежелание уноситься вдаль – уж слишком много времени провел за гранью нормального, причем против воли. Зачем ко всей мешанине в голове по собственной воле добавлять еще?
Едва ли не с хлопком вылетающей из бутылки пробки возник я возле Вершины. Безумный волшебник, Длиннотень, стоял на верхушке одной из высоких башен, залитый отраженным зеркалами светом. До него было меньше десяти футов.
Меня объял легкий страх – он смотрел прямо на меня.
Точнее, сквозь меня.
За ним, в карикатурной позе, стоял этот гад Нарайян Сингх с малышкой Костоправа, бренным телом Кины, Дщери Ночи, Той, Чье Рожденье Было Предсказано, предвестницы обманниковского Года Черепов, с исходом коего грядет пробуждение их богини. Сингх ни на миг не спускал глаз с этого ребенка.
Сингх был опасным орудием, однако Длиннотень нуждался в любом союзнике, своею волей присоединившемся к нему.
А против Черного Отряда пожелали пойти лишь очень немногие.
На башню поднялся человек, чернота кожи коего была почти незаметна из‑за заливавшего безумного колдуна света. Был он высок, строен и гибок, словно пантера. Хоть то и был Могаба, самый опасный из генералов Хозяина Теней, я не почувствовал никакой ненависти – все чувства блекли во владениях Копченого.
Пожалуй, Длиннотень принял к себе Могабу не столько из‑за его боевых качеств, сколько потому, что ему можно было доверять. Бежать Могабе было некуда. Разъезды Отряда патрулировали все дороги вокруг.
Никак не могу понять, отчего в Костоправе нет ненависти к Могабе. Черт возьми, он находит ему оправдания и даже жалеет о нем! Вражду с Ножом небось принимает куда как ближе к сердцу…
– Ревун принес вести, – сказал Могаба. – План штурма провалился.
– Знаю, – отрывисто бросил Длиннотень. – Но остались мои маленькие Тени. Помнится, я предупреждал, что с этим они справятся быстро. Как ты думаешь, что помогло этой женщине, Сенджак, вновь обрести могущество, тогда как, по самой сути вещей, она должна полагаться лишь на милосердие знающих ее Истинное Имя?
Я чувствовал, что он действительно желал знать, как Ревуну удается оставаться в живых после того, как к Госпоже, со всем ее злобным древним знанием, вернулось былое могущество. Длиннотень рассматривал весь мир сквозь линзу паранойи.
Мне и самому это было интересно – насчет сил Госпожи. Костоправ полагал, что тут повлияло пересечение экватора. Но это выглядело не очень правдоподобно. Одноглазый с Гоблином не удосужились поломать над этим головы, а сама Госпожа просто отказывалась об этом говорить. У меня не имелось никаких догадок, что она об этом думает. Настаивать да расспрашивать никто не пытался – не стоит, если хочешь жить дружно с кем‑либо вроде Госпожи. Если ей не понравишься, она вполне может устроить так, что жизни не рад будешь.
– Просто не знаю, – сказал Могаба. – Я не понимаю в таких вещах.
Могаба много чего не понимал, включая и все местные языки. С Длиннотенью он говорил на несколько улучшившемся, однако все еще ломаном таглиосском.
– Может, сменила она это самое имя?
А правда, возможно ли это?
Последнее замечание Могабы, судя по всему, было попыткой пошутить. Но Длиннотень обдумывал его, словно такое действительно могло быть.
Через несколько мгновений Хозяин Теней обратился к Сингху:
– Обманник! Зачем ты здесь? Для каких махинаций ты понадобился Ревуну?
– Черный Отряд напал на них в их священной роще, – отвечал за Сингха Могаба. – И перебил всех, кроме него и девочки. Твои Тенеплеты едва успели перед смертью позвать Ревуна. Ревун нашел этих двоих, спрятавшихся в нескольких милях оттуда, и унес из‑под самого носа погони.
Вот, значит, как – все это происходит вскоре после нашего рейда. Услышанное удивило меня – я‑то думал, Нарайян получил предупреждение от Хозяина Теней… Как же он избежал сонных чар?
Упоминание о Тенеплетах пришлось Длиннотени не по нраву. Я думал, сейчас начнется один из тех самых припадков ярости с пеной у рта.
Длиннотень глубоко вдохнул, задержал дыхание и обуздал свое безумие.
– То была моя ошибка. Не стоило посылать их туда. Как ты думаешь, как удалось врагам выбрать столь выгодный для себя момент нападения?
Никто не отважился высказать предположение, что мы можем заглядывать через его плечо всякий раз, как потребуется.
– Плохо, – заметил Длиннотень. – Каждый новый день приносит им пополнение ресурсов и истощает наши.
Он устремил взгляд на Сингха:
– Что проку нам в этих Обманниках?
– Они – наши глаза и уши, – отвечал Могаба. – Вскоре они начнут череду выборочных покушений. Противник ничем не выказал осведомленности об этом плане. Если покушения пройдут успешно, результат превзойдет все – кроме победной встречи на поле брани.
Могаба взглянул на Сингха, призывая и его высказаться, но тот держал рот на замке.
– К несчастью, – продолжал Могаба, – сведения, доставляемые Обманниками, с каждым разом все менее достоверны. Противник наслаждается явными успехами в деле уничтожения их культа.
Остальные продолжали хранить молчание.
Могаба продолжал:
– Госпожа с Костоправом сделались весьма агрессивны по отношению к соглядатаям. Я уверен, это означает приближение больших дел.
– Сейчас зима, – сказал Длиннотень. – Врагам моим некуда спешить. Они будут клевать меня до самой моей смерти. Этот так называемый Освободитель никогда не удовлетворится численностью войска и запасов снаряжения, сколько бы ни набрал.
Тут он был прав: капитану все кажется мало.
К ним, подавив рвущийся из горла крик, присоединился Ревун.
– Строительные отряды врага завершили мостить дорогу, связывающую Таглиос со Штормгардом. Почти завершена подобная дорога между Штормгардом и Бесплотием. Раньше там властвовал Тенекрут. Номинально город с окрестностями принадлежал к владениям Длиннотени. Однако нашим солдатам никто не мешал тянуть к нему дорогу.
Я даже недоумевал: зачем бы? Для стратегических замыслов Костоправа такая дорога не требовалась. Он не намеревался осаждать Бесплотие. Слишком много людей бы потребовалось, да и далеко.
Могаба помрачнел:
– Жмут со всех сторон. Ни дня не проходит без известий о сдаче еще одного города или деревни. Во многих местах население не оказывает сопротивления вовсе. Полагать, будто Ворчуна с Госпожой остановит время года, безрассудно.
Длиннотень обратил свою ужасающую маску к Могабе. Тот вздрогнул.
– Ты хоть как‑то затруднил им проведение крупной кампании, мой генерал?
Армия, удалившись от дома, неизбежно должна кормиться ресурсами захваченных земель. Навсегда ведь провизии и фуража не напасешься…
– Лишь немного, – отвечал Могаба, не выказывая ни унции раскаяния. – Я выполнял приказы. И враги наши явно были осведомлены об их содержании.
– Что?
Голос Длиннотени зазвучал раздраженно.
– Они ждали, что я буду сидеть на месте. – Могаба снова взглянул на Сингха, и тот неохотно кивнул. – Стратегия их строилась на том, что я стану удерживать определенные пункты. Твой приказ не давал мне возможности устроить так, чтоб им пришлось дробить силы, отражая атаки со всех возможных направлений. Деревни сдавались без боя, так как знали: подмоги не будет. Я мог бы перебить этих глупцов по отдельности и довольно скоро, измени мы внезапно стратегию.
Ну это – вряд ли, подумал я, довольный тем, что у нас есть Копченый.
– Нет! – Затрясшись, Длиннотень с заметным усилием отвернулся к югу и устремил взор на равнину из сияющего камня. – Мы обсудим военные дела в приватном порядке, генерал.
Ревун испустил ужасный вопль, граничивший с насмешкой. Сингх, едва ли не вниз головой, нырнул в люк, ведший на винтовую лестницу. Его презрение к хозяину было очевидным для всех, кроме самого Длиннотени – хотя тому, похоже, было все равно. В его глазах этот душила лишь самую малость превосходил полезного муравья. Разум его полагал всех нас не более чем докучной мошкарой.
Последней, смерив Длиннотень холодным взглядом, ушла девочка. Глаза ее казались древними и злобными, словно само время. Жуткая малышка…
Интересно, что подумал Старик, когда увидел ее. Если вообще осмелился смотреть…
– Они думают, что я сам не ведаю, что творю, – сказал Длиннотень.
– Солдаты мои лишь впустую тратят время, – отвечал Могаба. – Они растеряли и те немногие преимущества, что имели.
– Быть может, ты прав. Но для внезапной атаки ты должен был бы покинуть защиту, которую я мог тебе обеспечить. После гибели товарищей я уже не могу достичь столь многого, как прежде. Рискнул бы ты встретиться с их волшбой без моей поддержки?
Могаба хмыкнул, глядя на сияющую равнину.
– Ты считаешь меня трусом, поскольку я опасался этого, мой генерал?
– Я предусмотрел такую опасность. Я высоко ценю твою защиту. Однако я способен был сделать больше. Нож, получивший позволение действовать в ограниченном масштабе, свершил великие дела. Он неоднократно доказывал, что таглиосцы мгновенно опускают руки, стоит лишь ударить в слабое место.
– Ты доверяешь Ножу?
– Больше, чем прочим. Ему, как и мне, некуда бежать. Однако полностью я не доверяю никому. Особенно – нашим союзникам. И Ревуна, и Обманника привели к нам отнюдь не симпатии.
– В самом деле. – Длиннотень, похоже, несколько смягчился. – Я должен объясниться, генерал.
Удивление Могабы ясно показывало, что случай – из ряда вон.
– Та равнина вовсе не держит меня взаперти. Я могу на краткое время покидать Вершину. И так, в случае надобности, и поступлю. Стража Врат Теней свежа, сильна, достойна доверия и полностью подчинена мне. Но, вздумай я совершить прогулку, мне придется действовать украдкой.
Могаба снова хмыкнул.
– Причина моего заточения здесь – в не столь видных игроках, вступивших в нашу игру.
Могаба нахмурился. Я тоже ничего не понимал.
– Ревун принадлежит к клану, известному некогда, как Десятеро Взятых.
– Я знаю.
– Грозотень тоже прошла эту школу рабства. Соученицей ее была и сестра Сенджак. Ее называли Душелов.
– Я уверен, мы с ней встречались.
– Да. Она повергла вас в смятение при Штормгарде.
– На самом деле то была Госпожа. Или нет?
Могаба кивнул. Удивительно. Время, кажется, научило его сдержанности.
– Несколько лет тому назад обстоятельства обманули нас с Ревуном. Мы взяли в плен Душелова, будучи уверены, что это – ее сестра. Она в то время маскировалась под Сенджак, поэтому в ошибке не было нашей вины. В суматохе, поднявшейся позже, ей удалось бежать. И, хотя обращались мы с нею без жестокости, она затаила зло. До сего дня она вредит нам, в ожидании случая нанести мощный удар.
– Ты думаешь, в твое отсутствие она может проникнуть в Вершину и позабыть оставить дверь незапертой?
– Именно.
Х‑ха! Воображаю взломщика, вздумавшего забраться в эту невероятную крепость…
Могаба вздохнул:
– Значит, нравится мне это или нет, все решится на равнине Чарандапраш.
– Да. Сможешь ли ты одержать победу?
– Да. – Самоуверенности Могаба не растерял. – Пока Костоправ остается тем человеком, какого я знал, то есть отмеченным чертою мягкости.
– Как понимать тебя?
– Он прячет лицо под сотнями масок. Мягкость может оказаться одной из них.
– Значит, этот человек заботится о тебе, несмотря на твои стремления остановить его?
– Мы продолжаем играть с его силами, не атакуя слабых мест. У него есть время на раздумья, планирование и маневр. Значит, ему нет надобности щадить нас. Его войска повсеместно продвигаются вперед. В пограничных землях Черного Отряда боятся сильнее, чем тебя. Чистой жестокости не было в его войне против Сингха с присными. Как помнится мне, он брал пленных и даже склонен был помиловать Душил, пожелавших отвергнуть свою веру.
Ну да, как же, саркастически подумалось мне. Но затем я понял, что не прав: как‑то раз капитан действительно кого‑то пощадил.
– Быть может, это понадобилось Сенджак для примера прочим.
– Возможно. Вполне. Но ее влиянием не объяснить семь тысяч жизней, растраченных Костоправом на поимку Ножа.
Что? Это новость…
– Нож предал его.
– Как и я. Но я принадлежал Отряду, а Нож – всего‑навсего искатель приключений, и к братьям не принадлежал. Но за мною он так не охотился. Война с Ножом – его личная война.
История с Ножом, его вознесением и бегством, ошарашила уйму народу, а особенно – его приятелей, Корди с Лозаном. Меня тоже можно внести на одно из первых мест в этом списке. Ходили слухи, что Ворчун вдруг обнаружил нечто серьезное между Ножом и Госпожой. В общем, что бы там ни было, Нож владел его помыслами так же, как и Нарайян Сингх.
Госпожа его вендетте не мешала. Помощи – тоже не оказывала.
– Это тревожит тебя?
– Костоправ меня смущает. Порой он делается угрожающе непредсказуемым. И в то же время все более и более становится верховным жрецом легенды Черного Отряда, не признающим никаких богов, кроме своих исключительно непогрешимых Анналов.
Ну, это неправда. Старик, наоборот, с каждым днем теряет к ней интерес. Однако я простил Могабе его гиперболу: он пытался в чем‑то убедить Длиннотень.
– Я боюсь, – продолжал Могаба, – не стал ли он столь коварен, что применит нечто новое, чего мы не поймем, пока не станет слишком поздно.
– Пока он движется вперед, он движется к поражению.
– Движется… Но так ли предрешено его поражение?
Я почувствовал, что обоих мучают сомнения – но большей частью друг в друге.
– Ты боишься его?
– Не то слово. Даже сильнее, чем Госпожа. Госпожа откровенна в своей враждебности. Она устремляется вперед со всем, что имеет в наличии. А Костоправ склонен сказать: «Смотри! Птичка!» – и вонзить нож в спину. Он тоже использует все, что имеет, но – как? Он не принадлежит к людям чести.
Нет, он не упрекал Старика в бесчестии, но хотел сказать, что Костоправ не джентльмен в том смысле, что так много значил для Могабы.
Далее он продолжал:
– Теперь Костоправ безумен. Я уверен, он сам порой не ведает, что творит. В те дни он повидал многое, о чем ни разу не упоминалось в его Анналах.
Снова врешь, подлый. За четыре сотни лет в Анналах накопилась уйма примеров на все случаи жизни. Соль – в умении их отыскивать.
– У него тоже есть свои пределы, генерал.
– Конечно. Эти таглиосцы – фальшивы и эгоистичны.
– И это может привести его к гибели. Политически у него нет выбора, вскоре ему придется попытать счастья при Чарандапраше. Где мы и сокрушим его.
– Победы в одной битве будет недостаточно. Если хоть один из них выживет и будет далее обладать Копьем Страсти, против нас поднимутся новые армии. Госпожа доказала это.
– Тогда ты будешь иметь удовольствие сокрушить их снова.
Могаба хотел было возразить, но предпочел не гавкать против ветра.
– Едва будет окончено сооружение Вершины, ты можешь пускаться в любые авантюры по своему желанию. С моего одобрения и при полной моей поддержке.
– Какие авантюры?
– Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты был величайшим воином Джии‑Зле, но никак не мог в этом убедиться. В Черном Отряде ты вынужден был держаться в тени своего капитана и Сенджак. У тебя не было возможности проявить себя, поэтому ты пришел ко мне.
Могаба кивнул. Он явно не был доволен собой, и это меня удивило. Я считал его слишком эгоистичным для каких‑либо сомнений этического характера.
– Иди, мой генерал. Завоевывай мир. Я с удовольствием помогу тебе. Но вначале – сокруши Черный Отряд. Останови таглиосцев. Мое падение оставит тебя ни с чем. От Душилы действительно может быть прок?
– Может быть. Он много говорил об участии своей богини, но на это я не рассчитываю. Никогда не видел, чтобы боги принимали чью‑то сторону в борьбе людей.
Странно. Ведь богиня Нарайяна была и богиней Могабы. Может, он разуверился? Может, Деджагор и его напугал до глубины души?
– Так одолей же их. Не оставляй никого, кто может помешать впоследствии.
Я всегда воображал себе Хозяина Теней этаким громадным, вонючим воплощением дьявола, величественным, колоритным безумцем, наподобие Взятых там, на севере. Но Длиннотень оказался лишь злобным стариком, одаренным избыточным могуществом.
– Если уж грядет Год Черепов, – сказал он Могабе, – нужно, чтоб год этот стал нашим годом. А не их.
– Я понимаю. Что ты думаешь о ребенке?
Длиннотень неуверенно хмыкнул.
– Жутковата, верно? Словно тысячелетняя… Уменьшенная копия матери, только хуже.
Пожалуй, он был прав. Моему призрачному взору ребенок, определенно, казался крайне странным и злобным.
– Возможно, придется поторопить ее в объятья богини, – задумчиво пробормотал Длиннотень.
Пожав плечами, Могаба повернулся, чтобы уйти.
– Хочешь ли ты еще с кем‑нибудь говорить наедине?
– С Ревуном… Стой!
– Что?
– Где это Копье Страсти?
– Там же, где и Костоправ, наверное. Или – Знаменосец. Знаменосцем у них, скорее всего, до сих пор этот гад, Мурген.
Ничего, Могаба, я тоже тебя люблю.
– Мы должны завладеть им. Справятся ли Обманники? Даже уничтожения Черного Отряда может быть недостаточно для нашего долгого пути. И еще задание для Обманников: пусть выяснят, зачем Сенджак нужен весь этот бамбук.
– Бамбук?
Что это? Эхо?
– Она многие месяцы прочесывала таглиосские земли. И всюду, где бы то ни было, ее солдаты забирали весь бамбук.
Любопытно. Я выясню. Некоторое время я плыл следом за Могабой. Едва покинув парапет, он пробормотал:
– Бамбук… Ну и безумец…

Затем я попытался продвинуться южнее Вершины, однако очень скоро Копченый застопорился. Ну что ж…
Пожалуй, что там такое, я выясню раньше, чем хотелось бы. После устройства дел с Длиннотенем и его Вершиной, следующим препятствием на пути в Хатовар значится эта равнина.

52

Я вернулся в палату, к Копченому и к нашему вонючему Душиле. Страшно хотелось есть и пить, но и потрясен я был здорово. Конечно, узнал я не много, но – боги мои! – каковы возможности…
Попив из кувшина, я откашлялся и приподнял угол простыни, наброшенной на пленного.
– Как ты там? Может, пить хочешь? Или побеседовать…
Он спал.
– Вот и ладно, так и сиди.
Так. Что же дальше? Помощь не подошла. Я сгрыз одну из зуболомных лепешек матушки Готы. Это слегка утолило голод. Большего мне в тот момент не требовалось.
Что же дальше? Продолжать в том же духе, пока кому‑нибудь не понадоблюсь? Повидать Госпожу? Взглянуть на Гоблина? Поохотиться за Ножом? А может, поискать, где прячется Душелов? Она, хоть и не попадалась нам под ноги последнее время, должна быть где‑то поблизости. Вокруг любого солдата Отряда постоянно вороны стаями вертятся.
Душелов терпелива. И это – самая ужасная из ее черт.
Я наслаждался богатством выбора, словно мальчишка в кондитерской лавке.
И в конце концов решил поискать Душелова. Она была старейшей из тянувшихся за Отрядом тайн.
Копченый взял с места в карьер, но тут же остановился. Чем сильнее я понукал его, тем больше беспокоилась его душа, или «ка», или еще что…
– Ладно. Все равно от нее всегда бед столько, что не мне с ними справляться. Идем, поищем ее бестолковую сестрицу.

Госпожа ничуть не пугала Копченого.
Я нашел ее в деджагорской цитадели, в зале совещаний. Она и еще четверо склонились над картой. Обозначенная на ней граница была отодвинута много южнее Деджагора. Прежние пограничные линии тоже были нанесены на карту и помечены датами.
Ей явно не помешала бы новая карта. На старой уж и места живого не оставалось. Слишком много стычек она выиграла.
Госпожа прекрасна, даже когда только что из боя. Для Старика она выглядит слишком молодой, хотя много старше Одноглазого. Еще бы – тот никогда не практиковал волшбы, возвращающей молодость.
Двое из тех, что вместе с ней разглядывали карту, были нашими, нарами из Джии‑Зле. Нары теперь при всяком удобном случае показывают всему миру, что Могаба со своими предателями – выродки, коих глаза бы больше не видели. Но меня этим они не могли ввести в заблуждение. Госпожа со Стариком – также. Мы знали, что Могаба оставил кое‑кого в наших рядах. Костоправ однажды сказал мне:
– Следи, когда кто‑нибудь начнет пальцем тыкать. Это и будет изменник.
Третьим был Прабриндрах Драх, правящий Князь Всея Таглиоса. Для таглиосца он держался крайне неприметно, неприметней может быть только мертвец. Последние четыре года он провел в изучении искусства войны и теперь командовал целым, дивизионом, правым крылом действующей армии. Госпожа со Стариком положили уйму сил, чтоб втиснуть его в жесткие рамки военной машины, и в его интересах было удерживаться в этих рамках.
Последним был этот невероятный Лозан Лебедь. Стоило мне сосредоточиться на нем, Копченый пришел в возбуждение, и это значило, что разум его в какой‑то плоскости бодрствует. В свое время они с Лебедем ладили не лучше, чем крысы – с мышами.
Теперь Лебедь – капитан отряда тронной гвардии, приписанного к Деджагору.
Став солдатом случайно, он героем быть не желал. Его гвардейцы не принадлежали к армии и большей частью выполняли функции военной полиции. Подчинялась тронная гвардия только князю и его сестре.
– Ревун отказался от налетов на аванпосты, – сказала Госпожа.
– То есть поумнел, – откликнулся Лебедь.
– Я подобралась к нему очень близко в тот раз, когда упустила. Это его напугало.
– Наши рейды им, должно быть, здорово не по нраву, – заметил один из наров.
– Они не по нраву мне, Иси. И все‑таки я разрешаю их…
Госпожа вздрогнула:
– От них же есть толк.
– Несомненно.
– Но одобрил бы их Освободитель? – спросил князь.
Сияющие белизной зубы Госпожи, чуточку даже слишком совершенные, обнажились в улыбке. Она рано начала прибегать к косметической волшбе.
– Нет. Определенно. Но он не станет вмешиваться. Здесь командую я, полагаясь на собственный опыт.
– Спустит ли Длиннотень на нас Могабу? – осведомился князь.
Нары насторожились. Могаба, отрекшийся от древних идеалов наров, был их позором. Не говоря уж о том, что биться он будет, как дьявол.
– Вы взяли пленных? – спросил Лебедь.
– Да. И то, что им известно, можно поместить в наперсток, после чего в нем еще останется место для аистиного гнезда. Никто из офицеров не подсаживался к их костерку и не делился с солдатами военными тайнами.
Лебедь глазел на нее, а ее взгляд блуждал по комнате. Он видел женщину пяти с половиной футов ростом, голубоглазую, замечательно сложенную из ста десяти фунтов плоти. Для здешних краев она была рослой. С виду ей не дать было и двадцати.
Старая черная магия… Лебедь был виден насквозь.
Госпожа холодна, жестка, предана идее и убийственнее меча, обладающего собственной волей. Но эти ребята, похоже, просто не могли ничего с собою поделать. То же самое в свое время было и со Стариком, и парад продолжается. Ножу любовный пыл стоил дорого.
Несмотря на то, что там могло быть с Ножом, я уверен: Госпожа полностью принадлежит капитану. Что бы там ни случилось, Костоправ принял это очень близко к сердцу, заставил хорошего человека переметнуться к врагу и сделался едва ли не холодней самой Госпожи. По крайней мере, теперь он частенько бывает уж таким живым воплощением божества войны, что даже князь с Радишей подскакивают, если он рявкнет на них.
Госпожа поинтересовалась вслух, чего Ревун мог добиваться, атакуя аванпосты. Лебедь выпалил то же самое, что говорил Бадья:
– Хочет перебить людей из Черного Отряда. Это очевидно.
– Иси, что ты скажешь?
– Могаба не желает связываться ни с кем, кроме как с ровней, – отвечал один из наров. – И Длиннотень таких убирает, чтобы легче управлять Могабиной одержимостью. А может, просто докучает нам, вызывая на решающую битву.
Князь кивнул каким‑то своим размышлениям. Теперь и он глядел на Госпожу с той же искоркой в глазах.
Может, это и есть роковая привлекательность зла?
– Возможно, он хочет выманить Костоправа на передний край.
Сколько же раз за столетия жизни своей Госпожа стояла вот так, готовая истреблять врага огнем и мечом?
– Штаб‑квартиру нужно переместить ближе к полю боя, – заговорила она. – Иначе связь будет крайне замедлена. Лебедь, подай ту карту.
Лебедь сдернул нужную карту с доски, заваленной магическими параферналиями. Осторожность его показывала, что в этих вещах он ничего не понимает и не желает понимать впредь.
На карте были изображены земли дальнего юга. Громадное белое пятно обозначало Зиндай‑Куш, пустыню. Снизу от пустыни было обозначено другое белое пятно, надписанное: «Океан».
От Зиндай‑Куша к востоку, сворачивая затем на север, тянулись горы, чаще всего упоминающиеся, как Данда‑Преш. По мере приближения к таглиосским землям горы, служившие их естественной восточной границей, становились все выше и круче. Местные названия хребта менялись очень часто. К востоку от Зиндай‑Куша горы считались непроходимыми полностью, за исключением перевала близ Чарандапраша.
Тенелов и Вершина лежали по ту сторону гор. Армия Могабы, словно пробка, затыкала дорогу на юг. Среди солдат, когда офицеры не слышат, уж черт знает сколько времени ходят слухи о том, как нас расколошматят, если сунемся прорываться через Могабу.
Снаружи, видимо, раздался шум, так как Лебедь бросился к окну.
– Гонец, – объявил он.
Я не мог слышать, что происходило за стенами зала, и, даже выглянув в окно, не увидел ничего, кроме сплошной серости. Странно.
Госпожа отпихнула Лебедя локтем.
– Добрыми новости быть не могут. Тащи его сюда, пока не наболтал лишнего.
Лебедь вернулся быстро.
– Не так уж они плохи, – сообщил он. – Похоже, громадная толпа шадаритских и веднаитских фанатиков пустилась в погоню за Ножом и имела несчастье изловить его.
Что? Какие же это новости? Я об этом знаю, и Длиннотень тоже… Ну конечно! У Госпожи нет под рукой Копченого или горластого дружка с ковром‑самолетом. Да и я‑то об этом узнал лишь недавно. Просто – далеко тогда был, потому и кажется, что давно.
– Что ты там лопочешь?
– Нож истребил больше пяти тысяч этих суеверных олухов, гнавшихся за ним, дабы покарать за преступления против веры.
Нож был весьма суров по отношению к храмам и жрецам, когда мог себе это позволить.
Такое отношение к религии тоже сыграло немалую роль в его бегстве. Он нажил себе уйму кровных врагов в лице всего таглиосского жречества еще до того, как рассорился со Стариком. Весь благочестивый люд счел его выпадение из фавора благословением небес.
Я понимал, что жрецы втайне только и ждут, когда же ангелы ниспошлют им удобный случай для расправы с нами.
– Пять тысяч?
– Может, и больше. Может, и все семь.
– Предоставленных самим себе? Как это могло произойти?
Ни правящей фамилии, ни нам отнюдь не нравились большие группы вооруженных людей, шатающиеся вокруг и борющиеся со злом во имя добра через нашу голову.
– Вон. Все – вон. Вернетесь через два часа.
Едва оставшись в одиночестве, Госпожа негромко пробормотала:
– Треклятый Костоправ… – С этими словами она сгребла со стола магические принадлежности. – Совсем из ума выжил…

Я понял, что нам с Копченым нужно чертовски сосредоточиться. Если погружаешься в себя, время несется мимо. Фрагменты всего происходившего со мной поступали беспорядочно, и я уже отчаялся сложить их в единую картину.
Понимание этого и последовавший за ним ужас вернули меня туда, откуда я наблюдал, когда нечаянно отвлекся. Казалось, прошло несколько часов.
Но Госпожа все так же ворчала на Старика:
– Что на него нашло? Как мог он поверить этим слухам?
Она был зла. С помощью какого‑то волшебного шара она взглянула на поле завершившейся битвы, и результаты резни расстроили ее еще больше.
– Проклятый глупец!
То было крупнейшее поражение таглиосской армии со времен Деджагора.
Из какого‑то потайного ящика стола она достала кусок черной ткани. Я, несмотря на то, что внимательно читал ее Анналы, удивился. То был шелковый румель Душилы одного из высших посвящений. Она начала упражняться с несущим смерть шарфом.
Может быть, это помогало ей успокоиться. Расстраивалась она и оттого, что ей чего‑то недоставало. Обычно рядом с ней всегда был капитан…
Это тебе только намек, дамочка, подумал я. В следующий раз он вообще всех изничтожит.
Шарф в ее руках так и мелькал. Здорово. Интересно, есть здесь какая‑нибудь связь с Киной?
Может, именно возможность такой связи и пугала Костоправа?
Не просто же так они зовутся Обманниками…
Успокоившись, она послала за своими штабистами. Как только те собрались, она сказала:
– После битвы остались выжившие. Некоторые до сих пор там, хоронят погибших. Изловите‑ка мне парочку.

53

Ни Костоправ, ни Одноглазый так и не пришли в потайную палату. Даже Радиша не возвращалась пытать пленника. И разбудить меня было некому.
Вернулся я едва ли осознанно; наверное, просто тело призвало назад. Отсутствовал я долго. Куда дольше субъективного моего времени, проведенного в отлучке. Должно быть, путь в прошлое дальше, чем кажется.
Желудок даже и не урчал – ревом ревел. Но запеченные булыжники матушки Готы кончились.
Душила снова сбросил с себя простыню и теперь смотрел на меня громадными глазами. Похоже, он тут занимался чем‑то не тем.
Присмотревшись, я увидал, что он ухитрился высвободить одну руку.
– Подлый ты тип…
Я сделал долгий глоток из кувшина и снова привязал его. Стоит ли снова рискнуть поискать дорогу в этом лабиринте, дабы добраться до убийственной стряпни матушки Готы? Или остаться и еще поглядеть мир глазами Копченого, пока не явится помощь?
– Воды…
– Нет уж, извини, брат. Пока не скажешь, что там твои приятели сотворить удумали…
В животе снова заурчало.
Душила не отвечал. Хоть тело его и ослабло, воля осталась тверда. Казалось, кто‑то, несмотря на мое присутствие, приходит его подкармливать.
Время было позднее. Может быть, матушка Гота уже спит и поесть мне приготовит Сари.
Подойдя к дверям, я остановился, раздумывая. Можно ли измыслить способ отыскать дорогу? Скажем, отпечатки ног на пыльном полу… Но света не было. Этой частью дворца пользовались редко. Никто не зажигал по коридорам шандалов либо факелов. Единственным источником света была лампа в палате за моей спиной. Если только не дожидаться утра, когда солнечный свет проникнет во дворец сквозь щели в крыше да через немногочисленные окна.
Я оглянулся на лампу. Горела она долго. И долить в нее масла никто не позаботился. Прежде чем что‑то предпринимать, следует заправить ее…
Откуда‑то издалека, обогнув сотню углов и миновав сотню гулких залов, донесся металлический лязг. Меня, несмотря на таглиосскую влажную жару, пробрало холодом.
– Воды…
– Заткнись.
Я отыскал бутыль со светильным маслом и, склонив голову набок, принялся заправлять лампу. Лязг не повторялся.
Снова накрывать Душилу не понадобилось. Взглянув на него, я обнаружил, что смертельно бледное лицо его растянуто в ухмылке. В ухмылке смерти.
Расплескав масло, я рванулся прочь из палаты.
И снова заплутал. Почти сразу.

54

Заблудиться во дворце – вовсе не повод для паники. Хотя разочарование мое было сильно.
Вы можете подумать, что действия и мысли мои уязвимы с точки зрения здравого смысла. Верно; я и сам так полагаю.
Первым правилом было: не сворачивай в коридоры пыльнее того, по какому идешь. Еще одно: незачем пытаться срезать путь там, где это вроде бы можно сделать. Пойдя напрямик, не придешь, куда намеревался. И самое главное, не давай воли чувствам. Особенно – разочарованию.
Дворец – единственное в мире здание, где можно, ступив в дверь, оказаться на другом этаже. По собственному опыту знаю. И это – не шалости каких‑нибудь там эльфов. Просто дворец – жуткая мешанина пристроек, добавлявшихся к нему веками, да к тому же расположенная на очень неровной земле.
Нетерпение мое дошло до того, что я отважился на шаг, фактически пораженческий. Я решил спуститься на нижний этаж, отыскать одну из тысячи задних дверей, которые открываются лишь изнутри, и выбраться на улицу. Там я пойму, где нахожусь, и вдоль стены дойду до входа, которым пользовался регулярно. А уж оттуда можно идти прямо домой.
В сей полуночный час во дворце действительно стояла непроглядная тьма. В этом я убедился после того, как, спускаясь по лестнице, споткнулся и уронил лампу.
Она, конечно же, разбилась. Некоторое время света внизу было больше, чем надо, но вскоре огонь погас.
Ох‑хо‑хо… Дверь на улицу там обязательно должна была быть. Винтовая лестница шла вниз вдоль наружной стены – в этом я, прежде чем воспользоваться ею, убедился, высунувшись в окно.
Спускаться по древней винтовой лестнице нелегко, особенно если нет перил, да еще не видно, куда ступаешь. Однако я завершил спуск и даже ничего не сломал, хотя пару раз оскользнулся и перенес долгий приступ головокружения, проходя сквозь клубы дыма сгоревшего светильного масла.
Наконец лестница кончилась, и я принялся шарить в поисках двери. Внезапно одна мысль заставила нахмуриться. Что я делаю?.. И на то, чтоб найти ответ, пришлось покопаться в голове.
Обнаружив дверь, я почувствовал близость свободы. Удалось нащупать даже старинный деревянный засов, чего я и вовсе не ожидал.
Рванув засов, я толкнул дверь. Та распахнулась наружу.
Неверно ты, Мурген, решил задачу…

* * *

Ничто не шелохнется в неподвижности той, лишь дрогнет порою дымка в лучах света, пробивающихся сквозь врата сна. Тогда Тени отсиживаются в укромных уголках. И так, в едва уловимых биениях сердца тьмы, протекает их жизнь. 
Огромный деревянный трон стоит на возвышении в самом центре палаты, и столь обширна та палата, что лишь само солнце в силах осветить ее всю. На троне том, окутанная вуалью теней, простерта фигура, распятая серебряными кинжалами, пронзившими члены ее. Порой, едва слышно, вздыхает она во сне, обеспокоенная дурными сновидениями. 
Таково ее бытие. 
В ночи, когда ветер не проникает в палату сквозь разбитые, потускневшие стекла окон, не гарцует по опустевшим коридорам и не шепчется с мириадами ползучих теней, крепость сию наполняет безмолвие камня. 

55

Ни воли.
Ни личности.
Домой, в обитель боли…

56

Вот ты где! Где тебя носило? Добро пожаловать в…
…обитель боли?

57

Обитель боли…
Я навещал ее, но не помню ни дороги туда, ни самого визита. Я стоял на четвереньках посреди полуразобранной мостовой. Ладони и колени болели. Я поднял руку к глазам. Ладонь была расцарапана. Из дюжины царапин сочилась кровь. Мысли в голове словно бы окоченели. Оторвав от мостовой другую руку, я принялся вытаскивать из ладоней крошки камня.
В полусотне ярдов от меня оливково замерцала, пульсируя, стена здания. Круг кладки вывалился из нее, и из темноты появились Тени. С оружием наготове они полезли в открывшееся отверстие. Изнутри раздались лязг металла и крики.
Поднявшись, я побрел туда, смутно заинтересовавшись происходящим, но не зная отчего – никаких определенных мыслей у меня не возникло.
– Эй! – Из дыры в стене на меня уставилась одна из Теней. – Мурген, это ты?
Я продолжал идти, хотя дико кружилась голова. Меня занесло вправо, я наткнулся на стену и сумел хоть как‑то сориентироваться. Словно пьяный, я развернулся, удерживаясь одной рукой.
– Вот он!
Тень указала на меня.
– Шандал?
– Ага. Как ты там? Что с тобой сделали?
Болело понемногу, но – везде. Словно все тело истыкали‑изрезали, да еще угольями прижигали.
– Кто? Никто со мной ничего не… – Или как? – Где я? Когда?
– Чего?
Из‑за стены выглянул человек. Лицо его было замотано шарфом, видны были лишь глаза. Мельком взглянув на меня, он скрылся. За стеной кто‑то закричал.
На улицу выскочили люди. Некоторые держали в руках окровавленное оружие. Лица их были скрыты под масками. Двое подхватили меня под руки и поволокли прочь.
Мы неслись по темным улицам ночного города. На заданные мною вопросы никто не ответил, так что некоторое время я совершенно не представлял себе, где нахожусь. Затем мы миновали открытое пространство, и по пути я углядел деджагорскую цитадель.
Это послужило ответом на первостатейные вопросы.
Но тут же возникла уйма новых. Почему мы вне части города, принадлежащей Отряду? Как я здесь оказался? Почему ничего не помню? Помнится только, как гостил у Кы Дама, втайне вожделея к его внучке…
Спутники мои сняли маски. То были наши, ротные. Да еще дядюшка Дой с парой других нюень бао. Мы как раз сворачивали в проулок, ведший к их кварталу.
– Не так быстро… – выдохнул я. – Что происходит?
– Кто‑то тебя украл, – объяснил Шандал. – Мы поначалу на Могабу думали.
– Как?
– Тенекрут увел всю свою армию в погоню за Госпожой. Если пожелаем, можем отправляться на все четыре. Мы думали, он решил взять заложника.
Мне не верилось, что Тенекрут просто так взял и ушел.
– Дядюшка Дой… Последнее, что я помню, это – как чаевничал с Глашатаем.
– Твое поведение становится странным, Каменный Солдат.
Я зарычал, но он и бровью не повел.
– Глашатай решил, что ты, наверное, был пьян, когда пришел. И велел Тай Дэю отвести тебя домой. На него напали. Ты был столь обременителен, что Тай Дэй не смог защищаться. Он был сильно избит, однако ж смог добраться домой и рассказать, что произошло. Твои друзья начали розыски, едва мы сообщили им. – Тон его подразумевал некоторые сомнения в том, стоило ли. – Пожалуй, они сноровистее, чем кажутся. Тебя разыскали быстро. Ты был не в цитадели, куда тебя мог доставить Могаба.
– Как я прошел через весь город?
Я прикрыл глаза. Вдобавок ко всем прочим напастям, голова трещала, словно с похмелья. Какой гадостью меня напичкали?
На вопрос снова никто не ответил.
– Ночь – все та же?
– Да. Но она уже на исходе.
– И это точно не Могабиных рук дело?
– Нет. Наров там не оказалось. Больше того: вскоре после тебя кто‑то напал и на Могабу. Его, вероятно, замышляли убить.
– Может, джайкури?
Многие из местных хотели бы избавиться от проблемы, уничтожив ее источник.
– Возможно.
Но это прозвучало неуверенно. Пожалуй, надо было прихватить пленных.
– Где Одноглазый?
Кроме него, некому было вырвать из стены кусок кладки.
– Тылы прикрывает, – ответил Шандал.
– Хорошо.
Я почти пришел в норму. То есть мысли смешались окончательно. Кто бы ни похитил меня, ему пришлось постараться, дабы пройти кварталы нюень бао незамеченным.
Дядюшка Дой угадал ход моих мыслей.
– Нам не известно, как злоумышленники смогли подстеречь тебя и подобраться вплотную к Могабе. Четверым последним это стоило крови.
– Он их убил?
– По всем сведениям, то была великая битва. Четверо против одного.
– Неплохо для Могабы. Ну, он тоже заслужил хоть немного радости в жизни.
Мы добрались до здания, скрывавшего штаб‑квартиру Отряда. Я пригласил всех внутрь. Ребята принялись разжигать очаг, а я, дождавшись появления Одноглазого, предложил ему притащить пива, которое, говорят, где‑то тут имеется и придется весьма кстати.
Ворча, он удалился и вскоре вернулся вместе с Гоблином, таща бочонок.
– За мой счет, – объявил я.
Одноглазый взвыл.
Раздевшись, я улегся на стол.
– Как я выгляжу, Одноглазый?
Он ответил, словно глупее вопроса быть не могло:
– Как всякий, которого пытали. Ты совсем не помнишь, как оказался на улице?
– Думаю, они услышали, что вы идете, и выпихнули меня наружу, чтобы отвлечь вас на время.
– Не вышло. Повернись на бок.
Я заметил человека в дверях.
– Заходи, заходи. Пивка с нами выпьешь.
К нам присоединился Зиндху. Кружку он принял, но чувствовал себя крайне неуютно. Я отметил, как внимательно наблюдал за ним дядюшка Дой.

58

То была все та же ночь приключений. Мысли мои все еще пребывали в беспорядочности, тело болезненно ныло, а силы мои были крайне истощены, и все же я, обвязавшись веревкой, собирался спускаться со стены.
– Нары точно не видят нас с надворотной башни?
– Мурген, черт тебя дери, ты идешь, наконец? Ворчишь больше своей тещи.
Одноглазый имел право судить – он общался с нею не раз.
Я посмотрел вниз. И зачем я поддался на уговоры Гоблина с Одноглазым?
Двое таглиосских солдат, ждавших, пока я доберусь до грубо сколоченного плота, помогли мне взойти на борт.
– Какова глубина? – спросил я.
– Семь футов, – отвечал тот, что повыше. – Можно на шестах пройти.
Веревка задергалась. Я придержал ее. Вскоре на плот спустился Зиндху. Ему, кроме меня, не помог никто. Таглиосцы его присутствия словно бы не замечали. Я три раза дернул за веревку, давая знать наверх, что мы отправляемся.
– Пошли.
Таглиосцы были из добровольцев, и выбрали их оттого, что они успели хорошо отдохнуть. Они были рады покинуть город, и в то же время печальны – оттого, что придется возвращаться.
Переправу они считали пробой: если удастся добраться до холмов, миновать южан и вернуться, тогда на будущую ночь на ту сторону отправится целый флот.
Только вернемся ли? Если Тенекрутовы люди не перехватят. Еще надо отыскать Госпожу, о каковой части нашей миссии солдаты не подозревали…
Взяли с собой и Зиндху, так как Кы Дам решил, что убрать его из города – хорошая идея. Самого Зиндху никто не спрашивал. Таглиосцы должны были охранять меня, прикрывая тылы. Дядюшка Дой хотел отправиться с нами, однако Глашатая уломать не смог.
Переправа прошла без происшествий. Едва ступив на сушу, я извлек из кармана крохотную зеленую деревянную коробочку и выпустил из нее мотылька. Тот, вернувшись к Гоблину, должен был возвестить о нашем благополучном прибытии.
Были у меня и еще такие коробочки, разных цветов, и во всех сидели мотыльки, коих надлежало выпускать, сообразуясь с обстановкой.
Стоило нам войти в распадок меж холмов, Зиндху тихонько предложил пойти первым.
– Я опытен в таких делах, – объяснил он.
Через несколько минут я в этом убедился. Двигался он неторопливо, осторожно и совершенно беззвучно.
Я тоже старался, но у меня получалось хуже. А таглиосцы вообще могли бы еще и коровьи колокольцы на шеи нацепить.
Вскоре Зиндху шепотом предупредил нас об опасности. Мы замерли. Южане с топотом проследовали мимо, ярдах в двадцати от нас. Я уловил обрывок беседы, из коего понял, что теплое одеяло для них предпочтительнее ночного патрулирования в холмах. Удивительно. Почему‑то всегда кажется, что в чужой армии все по‑иному…
Часом позже мы встретили еще один патруль. Эти тоже прошли мимо, не заметив нас.
Мы пересекли кольцо холмов, когда восток уже занялся зарей, что улучшало обзор до возникновения опасности быть замеченными.
– Необходимо найти укрытие, – сказал Зиндху.
Обычный порядок для вражеской территории. И трудностей это не составило. Овражек неподалеку густо зарос кустарником. Там можно прятаться до тех пор, пока не забудешь, что оранжевой пижамы на ночь надевать не стоит.
Я захрапел в тот же миг, как опустился на землю. И никуда не унесся.

Разбудил меня запах дыма. Я сел. В тот же миг поднялся и Зиндху. Я увидел ворону, разглядывавшую меня с расстояния, столь близкого, что мне пришлось скосить глаза к носу, чтобы сосредоточить взгляд на ней. Таглиосец, который должен был стоять на часах, спал без задних ног. Для хорошо отдохнувшего это уж слишком. Я ничего не сказал. Зиндху тоже хранил молчание.
Через несколько мгновений опасения мои подтвердились.
Кто‑то закричал на языке южан. Ему ответили. Ворона залилась хохотом.
– Они знают, что мы здесь? – еле слышно спросил Зиндху.
Казалось, ему трудно в это поверить.
Я поднял палец, требуя полной тишины, и, прислушавшись, разобрал несколько слов.
– Они знают, что здесь кто‑то есть. Кто именно, не знают. Недовольны, что нас нельзя просто прирезать. Хозяину Теней нужны пленные.
– Может, выманивают?
– Они не знают, что кто‑нибудь из нас понимает их язык.
Белая ворона, сидевшая рядом, каркнула и захлопала крыльями, пробиваясь наверх сквозь ветви. К ней присоединилось еще десятка два.
– Если не сможем скрыться, придется сдаваться. Драться нельзя.
Зиндху принял безнадежный вид.
Я согласился. Во мне тоже радости оставалось мало. Равно как и в таглиосцах. Бедные мы, несчастные…
Скрыться нам не удалось. Вороны от души развлеклись, наблюдая наши тщетные старания.

59

Время не имело значения. Лагерь Хозяина Теней располагался где‑то к северу от Деджагора. Мы были из первых, взятых в плен, но вскоре к нам присоединились еще. Множеству людей Могабы не терпелось покинуть город.
Зато ему полегчало с прокормом оставшихся.
Никто из наших в плен не попал – видимо, Гоблин с Одноглазым крепко держали их в узде.
Мотыльков я больше не посылал, стало быть, им известно, что вместо Госпожи я отыскал кучу неприятностей на свою голову.
Даже охрана наша ведать не ведала, зачем мы понадобились Тенекруту. Может, и к лучшему, что мы этого не знали.
Так я провел множество дней. С поросятами, откармливаемыми к столу, и то обращаются лучше. Пленные продолжали поступать. Еда была вовсе неподходящая. После нескольких кормежек у всех открылся сильнейший понос. Отхожих мест не было. Даже простых сточных канав. И выкопать самим не позволяли. Наверное, не хотели создавать нам слишком уж комфортабельных условий.
Впрочем, житье наше было немногим хуже, чем у собственных солдат Тенекрута. У них ничего не осталось, и ничего не предвиделось в будущем. Несмотря на репутацию Тенекрута, они разбегались толпами. Оставшиеся ненавидели его за то, что довел их до подобного состояния. И злость вымещали на нас.
Уж не знаю, как долго мы пробыли там. Потерял счет дням. Был занят, стараясь умереть от дизентерии. Только однажды заметил необычайное – отсутствие ворон. Так к ним привык, что заметил, только когда их не стало.
Меня носило туда‑сюда. Я перенес множество новых приступов. И это совершенно истощило мой дух, тогда как тело изошло на кровавый понос.
Если бы только выспаться…
Меня разбудил Зиндху. Я съежился от его прикосновения – пальцы были холодны как лед, словно принадлежали ящерице. Из всех находившихся в загоне он знал только меня и потому хотел поддерживать приятельские отношения. Он подал мне чашку воды. Хорошая жестяная чашка; где он ее отыскал…
– Пей, – сказал он. – Чистая.
Пленные, окружавшие нас, лежали в грязи, непрестанно ворочаясь в беспокойном сне. Кто‑то вскрикнул.
– Что‑то назревает, – продолжал Зиндху.
– Что?
– Я чувствую дыхание богини.
Тут и я на миг почуял нечто, помимо вони испражнений, немытых тел и мертвечины.
– О, – шепнул Зиндху. – Вот оно…
Я взглянул, куда он указывал.
«Оно» происходило в большом шатре, принадлежавшем Хозяину Теней. В воздухе вспыхнули огни странного цвета.
– Наверное, приготовил что‑то особое…
Может быть, выследил Госпожу…
Зиндху всхрюкнул. Похоже, ему местные условия шли лишь на пользу.
Сполохи сверкали довольно долго, но не привлекли ничьего внимания. У меня возникли подозрения. На мне все так же лежало Гоблиново заклятье от сонных чар. Значит?..
Я подполз к загородке и, не получив удара древком копья, понял: лагерь вправду зачарован.
Вода, принесенная Зиндху, быстро придала мне сил и заставила мозги ворочаться быстрей. Очевидно было, что теперь, когда никто не мешает, самое время прекратить злоупотреблять Тенекрутовым гостеприимством. Я начал протискиваться меж брусьев ограды.
Желудок протестующе заурчал. Я не обратил на это внимания. Зиндху схватил меня за руку. Хватка у парнишки оказалась железной.
– Подожди.
Что за черт? Ладно, жду. Рука‑то – одна из моих любимых. Не хотелось бы лишаться ее общества.
Громадный желток луны выполз на небо с востока. Зиндху, не отпуская меня, глядел в сторону большого шатра.
Откуда‑то с высоты раздался пронзительный вопль.
– Ети‑ит‑т‑твою. Только не это… – пробормотал я.
Удивленный Зиндху отпустил меня и уставился в небо.
– Это – Ревун, – пояснил я. – Плохо дело. По части жестокости Тенекруту у него еще поучиться стоит.
Тут откинулся полог Тенекрутова шатра, и наружу вырвались люди. Некоторых из них я узнал – как не узнать дикую русую шевелюру Лозана или же Госпожу, под чьими мягкими волосами гнездится столь жестокий разум… На шаг позади нее блестела в лунном свете эбеново‑черная кожа Ножа. Прочие были мне незнакомы. В руках они держали нечто, оказавшееся при более внимательном рассмотрении частями человечьего тела.
Сонные чары, наведенные на скорую руку, рассеялись. Южане повскакали с мест, спрашивая друг у друга, что стряслось. Едва они нашарили свое оружие и доспехи, залязгало железо.
Один из спутников Госпожи, здоровенный шадарит, залопотал что‑то о преклонении пред истинной Дщерью Тьмы.
Зиндху хмыкнул. Похоже, ничем этого парня не проймешь. Все слопает, не подавившись.
Он более не держал меня, однако для бегства не оставалось ни сил, ни желания.

60

Госпоже с ее треклятой шайкой удалось добиться своего. Наглость – второе счастье. Проникнув в лагерь, они убили Тенекрута, а будучи схвачены, поведали южанам, что вся их затея обречена и далее им не стоит предпринимать ничего. Я не присутствовал при их общей беседе: кишки взяли верх над любознательностью.
Наши бывшие стражи решили выслужиться перед Госпожой и повели к ней.
Нож узнал нас сразу.
С виду он вполне мог показаться одним из наров – высокий, черный, мускулистый, без единой унции жира. Немногословен, однако выглядит внушительно. Происхождение его был неясно. Он пришел в Таглиос с Лозаном и Корди Мотером, спасшим его от крокодилов где‑то в семи тысячах миль к северу от таглиосских земель. Одно все знали наверняка, да и сам Нож не скрывал своей ненависти к жрецам – всем вместе и каждому в отдельности. Было дело, я считал его атеистом, ненавидящим саму идею богов и веры, но потом убедился, что ненависть его распространяется лишь на последователей религии. Наверное, было что‑то такое в его прошлом…
Но теперь это неважно. Нож забрал нас с Зиндху у стражей.
– Несет от тебя, Знаменосец.
– Так позови служанок, пусть приготовят ванну.
Я и вспомнить не мог, когда в последний раз мылся. В Деджагоре воды на подобное баловство не было.
Теперь‑то, конечно, можно мыться, сколько хочешь. Хотя вода наверняка не чиста.
Нож снабдил нас чистой одеждой, изъятой у южных офицеров, дал возможность помыться и отвел к недоученным полевым лекарям, коих Ворчун пытался натаскать для таглиосских частей. О том, как лечить понос, они знали еще меньше моего.
Госпожа приняла нас лишь днем. Она уже знала, что пленные – беглецы из города.
– Почему ты бежал, Мурген? – резко спросила она.
– Я не бежал. Мы решили, что кто‑то должен пойти и разыскать тебя. Этим кем‑то и посчастливилось стать мне… – Она была в скверном настроении и, похоже, сама чем‑то захворала, значит, шутки надо оставить. – Одноглазый с Гоблином посчитали меня единственным достойным доверия и имеющим шанс пробраться к тебе. Сами они уйти не могли. Ну а я не справился.
– Отчего вообще возникла нужда посылать кого‑либо?
– Могаба вообразил себя живым богом. Вода окружила нас, преграждая южанам путь к городу, и теперь ему нет нужды уживаться с теми, кто не согласен.
– Черные уверены, что служат богине, госпожа, – сказал Зиндху. – Но ересь их смешна. Они – даже хуже неверующих.
Я навострил уши. Может, узнаю побольше о его единоверцах? Не слишком они мне нравятся. И еще не выяснено, не они ли похитили меня и пытались убить Могабу.
Однако я не мог представить, для чего бы им это понадобилось.
Зиндху переговорил с Госпожой. Ответы Зиндху на ее вопросы ничего для меня не прояснили.
Один раз Госпожа прервала допрос из‑за тошноты. Маленький, тощий старикашка по имени Нарайян, вертевшийся поблизости, отчего‑то несказанно обрадовался этому. Кстати, Зиндху оказывал старикашке заметное почтение.
Радоваться было нечему. То немногое, что знал я о их культе, убеждало: не хочется мне, чтоб они влияли на моих капитанов.
Допрос завершился. Дружки Ножа увели меня, поместив к Лебедю с Мотером. Это означало, что можно, наконец, поговорить на нормальном языке, однако вскоре я почувствовал себя всеми забытым.
– Что дальше будем делать? – спросил я.
– Не знаю, – отвечал Лебедь. – Мы с Корди просто тащимся за Ее Сиятельством, делая вид, что вовсе не наблюдаем за ней по поручению Прабриндраха Драха с Радишей.
– Делая вид?
– Что толку от соглядатая, который каждой собаке известен? Хотя это в основном заботы Корди. Это он у нас с Бабой в ладушки играет…
– То есть это не просто сплетни? Он вправду с этой самой Радишей?..
– Что, трудно поверить? Да, рожа у нее… Эй, Корди! Где там картишки? Тут объявился пижон, который думает, что умеет в тонк…
– Думает? Лебедь, если ввяжешься со мной в игру, так еще решишь, что это я ее изобрел…
Мотер был довольно скромным типом порядочного роста, с волосами цвета имбиря, выделявшимся на общем фоне лишь оттого, что был белым в стране, где разве что гаремных девочек с рождения прячут от солнца.
– Опять у Лозана язык вперед головы забегает? – спросил он.
– Надо думать. Да я карьеру сделал, благодаря исключительно тонку. Если не можешь обыграть бродячего шулера, рискуешь из Отряда вылететь.
Мотер пожал плечами:
– Ну, так ты живо Лозану шею своротишь. Держи, сдавай. А я схожу узнаю: может, и наш могучий генерал Нож с нами сядет.
– Отсюда ему Госпожу будет не видно, – проворчал Лебедь.
По тону очень уж походило на реплику относительно того, что зелен виноград… Усмешка Мотера подтвердила мои догадки.
– Да что в ней такого? – спросил я. – Всякий, кто хоть пять минут возле нее покрутится, тут же слюни развесит, язык вывалит и все вокруг перестает замечать. Вот я – сколько лет был с ней, и вижу, что все у ней при ней и все на месте, так что лучше не надо, однако все равно не мог бы до такого дойти, даже не будь она Госпожой и женой Старика.
Ну, последнее не совсем верно: через меч перепрыгнуть они так и не удосужились…
Лебедь стасовал колоду.
– Снимешь?
Сниму. Всегда снимаю. Одноглазый приучил.
– Неужто ты вправду не чувствуешь? – спросил он. – Стоит ей мимо пройти, у меня в голове все плывет. А раз она теперь вдова…
– Не думаю.
– Что?
– Какая же она вдова, Костоправ‑то жив.
– Ч‑черт, и тут не везет… А хочешь, сложим сейчас колоду так, чтоб Корди поначалу решил, что выиграет, и разденем его?
Стоило мне покачать головой, он пожелал узнать, отчего я считаю, что Ворчун жив. Некоторое время я уклонялся от определенного ответа, и тут вернулся Мотер.
– Нож занят. Ищет позицию, с какой удобней рассматривать нашу колдунью. Лозан, ты небось снова колоду подмешал? Баловство это пустое; пересдай.
– Ну не история ли всей моей жизни? – проворчал я. – Глядите.
У меня на руках были два туза, две десятки и тройка. Автоматический выигрыш; такой расклад не бьется.
– И ведь совершенно честно…
– Неважно, – хихикнул Лебедь. – Все равно оно тебе ничего не стоило.
– Это точно. А чего бы вам, ребята, не навестить Деджагор? Я бы вам по кружечке пивка поставил. Одноглазый у нас варку наладил…
– Ха! Конкуренция?
Лебедь с Мотером, едва прибыв в Таглиос, занялись пивовареньем. Сейчас они это дело оставили. Одной из причин было то, что жрецы всех конфессий запретили пастве употребление спиртного.
– Это вряд ли. Проку от его пива – только доход в его карман.
– То же было и с тем, что мы варили, – сказал Мотер. – Папочка мой, пивовар, в гробу переворачивался всякий раз, как мы закупоривали новый бочонок.
– Однако ни капли даром не пропало, – возразил Лебедь. – Едва оно дозревало, мы снимали пену и все выливали в таглиосские глотки. Ты не шибко‑то верь насчет папочки. Старик Мотер был податным чиновником и таким тупым, что даже мзды не брал.
– Заткнись и сдавай. – Мотер сгреб свои карты. – Домашнее‑то он варил. А вот Лебедев старик вообще был угленосом.
– Зато симпатичным и всеми любимым. И я унаследовал его лучшие черты.
– Ты скорее в мамашу пошел. Если чего‑нибудь со своей шевелюрой не сделаешь, тебя скоро кто‑нибудь в гарем утащит.
С этой стороны я их раньше не видел. Однако слишком расслабляться в их компании не стоит – это не Отряд. Потому я молча сосредоточился на игре; пусть рассказывают, как жили, пока не осела на их башмаки пыль больших дорог, заставив пуститься по свету.
– А ты, Мурген? – спросил Лебедь, поняв, что выигрываю я куда чаще, чем проигрываю. – Сам‑то ты откуда родом?
Я рассказал им, как рос на ферме. В жизни моей не бывало ничего интересного, пока я не решил, что не желаю крестьянствовать. Тогда я записался в одну из армий Госпожи, понял, что и там мне не нравится, дезертировал и поступил в Черный Отряд, где только и мог укрыться от разыскивавших меня профосов.
– Жалел когда‑нибудь, что ушел из дому? – спросил Мотер.
– Каждый божий день. Каждый… Выращивать картошку – скучно и утомительно, зато она не воткнет нож в спину. Дома я вряд ли когда голодал, всегда жил в тепле, да и помещик нас особо не прижимал. Он, прежде чем взять, что причитается, всегда глядел, достанет ли арендаторам на зиму… Да и жил‑то немногим лучше нашего. А магию мы видели только ту, что бродячие фокусники на ярмарке показывают…
– Так чего ж не вернешься домой?
– Не могу.
– Если держаться с оглядкой, не выглядеть богатым и никого не задевать, можно почти везде пройти без задоринки. Мы же прошли…
– Не могу, потому как дома‑то больше нет. Через пару лет после моего ухода там прошла армия мятежников.
А после – и Отряд, по дороге из какого‑то мерзкого места в другое, тоже не обещавшее радостей. Вся страна была превращена в пустыню во имя свободы от тирании империи Госпожи…

61

Госпожа прислала за мной только через шесть дней. За это время я избавился от насекомых и малость отъелся, заново набрав несколько фунтов, но все же выглядел, словно из ада сбежал. Собственно, примерно так оно и было…
Госпожа тоже выглядела не бог весть как. Утомленная, бледная, подавленная – наверное, до сих пор превозмогала хворь, от коей ее в прошлый раз рвало. Она не стала тратить времени на пустую болтовню.
– Я посылаю тебя назад, в Деджагор, Мурген. Мы получили тревожные вести о Могабе.
Я кивнул. Сам уже кое‑что слышал. Каждую ночь озеро пересекали новые плоты. Дезертиры и беженцы – все как один удивлялись, узнав, что Тенекрут мертв, а армией его, тоже изрядно истощенной повальным дезертирством, командует Госпожа.
Госпожа – дамочка серьезная. По‑моему, она просто не хотела снимать проблемы, чтоб Могаба решал ее сам. Невзирая на то, во что это обойдется Таглиосу и Черному Отряду.
– Зачем?
Не слишком‑то умно было бы так – любой ценой. Все наши таглиосцы оставили дома родню. Многие – люди видные и состоятельные, таким‑то прежде всего выгодно защищать родную землю…
– Мне нужно, чтобы ты просто вернулся и продолжал начатое. Но – записывай все. Оттачивай мастерство. Держи Отряд в сплоченности. И будь готов ко всему.
Я хмыкнул. Не то бы хотелось услышать, учитывая, что осаду можно прекратить хоть сей момент.
Госпожа почувствовала мой скрытый протест, слабо улыбнулась и внезапно взмахнула рукой.
– Спать, Мурген.
И я рухнул, где стоял.
Все та же старая, зловещая…

В голове клубилась густая муть. Таглиосцы, помогавшие мне выбираться из Деджагора, вовсе были словно зомби. Все время молчали и даже, казалось, не замечали ничего вокруг.
– Ложись! – негромко приказал я. – Патруль идет.
Они выполнили приказ, но двигались, словно до предела накурившись дури.
Патрулей стало немного, и избегать их внимания не представляло труда. Да и все равно – в их задачу не входило задержание тех, кто бродит вокруг. Берега озера мы достигли без происшествий.
– Отдыхаем, – распорядился я. – Ждем темноты.
Я не был уверен, стоило ли пересекать холмы днем. Просто не помню, как мы вышли.
– Я что, очень странно себя вел? – спросил я.
Таглиосец, что повыше ростом, медленно, неуверенно покачал головой. Он понимал в происходящем еще меньше моего.
– Я себя чувствую так, словно лишь пару часов назад вышел из непроглядного тумана, – сказал я. – Помню, как нас схватили. Помню что‑то вроде боя. А вот как ушли – не помню…
– Я тоже, господин, – сознался тот, что пониже. – Только у меня такое чувство, что надо поскорей вернуться к товарищам. Уж не знаю почему.
– А ты что скажешь?
Высокий, сдвинув брови, кивнул. А ведь так старался вспомнить, что жила чуть не лопнула от натуги.
– Наверное, – предположил я, – Тенекрут что‑то сделал с нами и отпустил. Об этом стоит помнить. Особенно если возникают побуждения, коим сам удивляешься.
После наступления темноты мы прошлись вдоль берега, нашли плот и, погрузившись на него, устремились к Деджагору. И немедленно поняли, что на шестах никуда не придем. Слишком уж было глубоко. Кончилось дело тем, что мы приспособили шесты и обломки досок под некое подобие весел. Полночи ушло на переправу, а затем, естественно, все пошло к чертям.
Одноглазый, стоя на часах, коротал время с возлюбленной своей баклажкой пива. Услышав плеск воды и оклики с просьбой помочь подняться, он вообразил, что все орды зла ополчились на него, и принялся пускать в воздух огненные шары, так что любой стрелок средней руки легко нашпиговал бы нас стрелами.
Одноглазый узнал меня почти сразу – мимо просвистело от силы три стрелы. Он заорал, приказывая прекратить стрельбу, но было поздно. Нары с башни над Северными воротами заметили нас.
Мы были довольно далеко, чтоб им удалось разглядеть и лица. Но сама возможность наличия у Старой Команды связей с внешним миром, несомненно, привлечет живейший интерес Могабы.
– А‑а, рад видеть, – заговорил Одноглазый, когда я вскарабкался на стену. – Мы‑то тебя уж мертвецом числили. Через несколько дней поминки собирались устраивать, ежели время найдется. Замешкался я с этим, потому как дел было много. Раз ты был формально мертв, мне пришлось продолжать вести Анналы.
Он щедро протянул мне свою, две недели не мытую, кружку с пивом. Я от такой чести отказался.
– Да и все ли с тобой в порядке?
– Не знаю. Может, ты сможешь понять.
Я рассказал ему, что смог вспомнить.
– У тебя снова был припадок?
– Если так, то и у двоих прочих – тоже.
– Интересненько… Ладно, завтра об этом поговорим.
– Завтра?
– У меня смена через десять минут, и я намерен малость ухо придавить. Да и тебе поспать не мешает.
Ох, дружище… Что бы я делал, кабы Одноглазый не заботился обо мне?

62

Разбудил меня Бадья.
– Мурген, один из Могабиных людей явился. Говорит, Его Величество желает видеть тебя.
Я застонал.
– Ну откуда столько света?
Накануне я поленился спуститься в подземелья.
– Он здорово зол. Мы‑то делали вид, что ты здесь, просто не можешь с ним говорить. Гоблин с Одноглазым иногда двойников твоих на стену выставляли, чтоб нары видели.
– А теперь настоящий Мурген вернулся, а вы и рады его волкам скормить…
– А… Э‑э… Так он же никого другого не звал.
То есть от Гоблина с Одноглазым он желает держаться подальше…
– Найди‑ка этих друзей и скажи, что они мне нужны. Немедля.
Конечно, ведуны наши, по обыкновению, не торопились.
– Кладите меня на носилки, – велел я, – и волоките в цитадель. Мы сознаемся, что вы обо мне врали, но только оттого, что я был очень серьезно болен. Плот вчера ночью предназначался, исключительно чтоб помыться. А ты подумал, что выйдет смешно, если запустить парочку огненных шаров, пока я без штанов.
Одноглазый собрался было заныть, но я рыкнул, не дав ему начать:
– Я к Могабе без прикрытия не пойду! Ему больше нет надобности с нами нежничать.
– Он будет в плохом настроении, – напророчил Гоблин. – Тут бунты начинаются. С едой стало действительно плохо. Теперь он и рис по зернышку отсчитывает. Даже его отборные таглиосские сержанты разбегаются.
– Значит, все у него распадается на части… Он‑то намеревался поразить мир славными победами, а подчиненные не соответствуют его железной воле…
– А мы – что‑то вроде филантропического братства? – проворчал Одноглазый.
– Мы никого не убивали, кто сам не напрашивался. Идемте. Пора. И будьте готовы ко всему. Оба.
Однако вначале мы поднялись на стену – и затем, чтобы я мог поглядеть на город при дневном свете, и для того, чтобы нары лишний раз увидели меня больным.
Вода, поднявшаяся даже выше, чем предсказывала Хонь Тэй, не доставала до зубцов лишь на восемь футов.
– Внутри много затоплено?
– Могаба как‑то законопатил ворота. Где просачивается – поставил отряды джайкури с ведрами.
– Неплохо. А внизу?
– Каплет кое‑где в катакомбах. Немного; ведрами вычерпаем.
Я хмыкнул, глядя на Тенекрутово озеро. Трупов было – не счесть.
– Это что, из насыпей повсплывали?
– Могаба швырял бунтовщиков со стен, – пояснил Гоблин. – Некоторые могут быть с плотов, что перевернулись или сломались в пути.
Я сощурился. Там, за гладью озера, был почти виден конный патруль. Один из плотов с кучей джайкури день застал еще в пути. Люди на борту, отчаянно стараясь уйти в сторону от поджидавшего их патруля, гребли ладонями.
Тут появился и Тай Дэй. Значит, нюень бао до сих пор наблюдают, что происходит в городе. Я решил, что он хочет пригласить меня к Глашатаю, однако он безмолвствовал. Я велел носильщикам:
– Тащите к Его Светлости.
Когда мы подошли к цитадели, я заметил:
– Да она выглядит, словно из какой‑нибудь байки о призраках.
Что да, то да, особенно со всеми этими тучами в небе и стаями ворон, кружащими над вершиной. Деджагор превратился в какой‑то вороний парадиз. Так разжирели, что и летают с трудом. Ну, может, и мы их мясцом подкормимся.
Нарам, стоявшим на часах при входе, вздумалось не пускать Гоблина с Одноглазым внутрь.
– Тогда тащите обратно, – скомандовал я.
– Подожди!
– Кончай, приятель. Мне нет нужды в Могабиной ерунде. Лейтенант жив, и капитан, вероятно, тоже. Могаба больше дерьма не стоит, кроме как в собственном воображении.
– Может, хоть поспоришь с ними? Мы бы отдохнули малость…
Одноглазый принялся разворачиваться, дабы начать спуск.
Очиба догнал нас, не успели мы спуститься на улицу.
– Прими извинения, Знаменосец. Быть может, ты передумаешь?
– Чего там передумывать – мне не шибко хочется видеть Могабу. Он тут, может, волшебными грибами питался или же корешок счастья пожевывал, а из меня уж вторую неделю кишки с поносом вылазят. Нет у меня сил развлекать безумцев, одержимых манией убийства.
Что‑то мелькнуло в темных глазах Очибы. Может, он был согласен со мной. Может, в его голове шла его собственная война – война между верностью величайшему из наров Джии‑Зле и верностью своему человеколюбию.
Я не собирался продолжать разговор. Малейший намек на заинтересованность подтолкнет колеблющихся к обычному: «Не нами такой порядок заведен…»
Часовые тем временем тихонько обсуждали политику Могабы. Если уж эти ребята в нем усомнились, дела обстоят даже хуже, чем я думал…
– Как пожелаешь, – сказал Очиба. – Пропустите носильщиков.
Никто не поглядел, кем были мои носильщики.
И я впервые почувствовал за собою некоторую силу. Уютное чувство…

63

Был ли Могаба рад видеть Гоблина с Одноглазым в столь добром здравии? Уж поверьте, нет. Однако неудовольствия выказывать не стал. Просто добавил кое‑что к своему мысленному счету. Он доставит мне еще больше неприятностей, чем задумал. Позже.
– Сидеть можешь? – спросил он, словно заботясь о моем здравии.
– Это да. Я проверял. Отчасти из‑за этого и задержался. Да еще хотел проверить, не повредился ли в уме.
– Вот как?
– Более недели меня мучили приступы лихорадки и понос. Прошлой ночью меня спустили на плот и окунули в воду, чтоб охладить. Помогло.
– Вижу. Присаживайся к столу.
В зале заседаний присутствовали, кроме Могабы, Зиндаб с Очибой да нас трое. Сквозь окно за спиною Могабы мне были видны холмы и вода. И вороны. Они кишмя кишели возле окна, хотя ни одна не пыталась проникнуть внутрь. Красные глазки белой пронзили меня особо злобным взглядом.
Наверное, мы выглядели слишком голодными.
На какой‑то миг я узрел этот же самый зал, только в другое время, с Госпожой за этим самым столом и еще кое‑кем из присутствовавших. Только Могабы там не было. И позади них за окном все сплошь было серо…
Одноглазый ущипнул меня за мочку уха:
– Мурген, не время.
Могаба пристально наблюдал за нами.
– Не настолько поправился, как показалось, – объяснил я, размышляя, что бы могло означать мое видение.
Да, именно видение. Для простой игры воображения – слишком много подробностей.
Могаба уселся в кресло напротив меня. Он изображал вежливость, сдерживая свою природную самоуверенность.
– Мы столкнулись со значительными и многочисленными трудностями, Знаменосец. Лежат они вне стен города и не относятся к нашей внутренней враждебности.
Черт побери! Он что, на здравый смысл меня берет?
– И то обстоятельство, что лейтенант с капитаном живы, поверим мы в это или нет, ничего не меняет. Нам придется бороться с этими трудностями, так как никаких подкреплений в обозримом будущем ожидать не приходится.
С этим трудно было спорить.
– Пожалуй, вмешательство Госпожи больше помешало, чем помогло. Сейчас мы изолированы от мира только потому, что Хозяин Теней был вынужден искать способ успешно действовать на два фронта.
Я кивнул. Положение наше и вправду ухудшилось. Хотя, с другой стороны, и враг теперь каждую ночь ордами на стены не лезет… Да и Могаба не разбрасывается людьми, стараясь любой ценой разозлить южан в надежде, что те совершат что‑нибудь глупое.
Могаба выглянул в окно. В холмах, поднимая пыль, разъезжали уже два патруля тенеземцев.
– Теперь он может просто выморить нас голодом.
– Может.
Могаба скривился, но сдержал злость:
– Мне, сам не знаю, по какой причине, кажется, что наши друзья прорвут осаду.
– Должен признаться, что мне такая уверенность чужда. Хотя я признаю необходимость поддержания оптимистических настроений среди солдат.
Собирался ли я спорить? Нет. Он был куда более прав, чем я.
– Итак, Знаменосец, как мы будем держаться дальше, когда запасы провизии почти истощены? И как отвоюем наше знамя, когда преодолеем эти трудности?
– Ответов у меня нет. Хотя, я полагаю, знамя и так уже в руках друзей.
Отчего это так интересует его? Почти всякий раз спрашивает о знамени… Неужто верит, что обладание знаменем сделает его законным капитаном?
– Как это?
Он был удивлен:
– Вдоводел, появившись в первый раз, держал в руках настоящее знамя.
– Ты уверен?
– Полностью.
– Тогда поделись соображениями относительно провизии.
– Можно попробовать рыбную ловлю.
С Могабой не стоит быть шибко умным – это его только пуще злит.
– Это не шутки, – буркнул Гоблин. – Вода поступает из обычных рек.
Этот маленький вредина не так уж туп, как иногда кажется…
Могаба нахмурился.
– Есть у нас кто‑нибудь, понимающий в рыбной ловле? – спросил он Зиндаба.
– Сомневаюсь.
Они, конечно же, говорили о таглиосских солдатах. Нары уже дюжину поколений были исключительно воинами. И негероической работой себя не утруждали.
Я отнесся к совещанию крайне халатно. Я запамятовал упомянуть, что нюень бао явились из земель, где на рыболовстве, возможно, жизнь держится.
– Это мысль, – признал Могаба. – Вдобавок – жареная воронятина… – Он снова взглянул в окно. – Но большинство таглиосцев не едят мяса.
– Задачка, – согласился я.
– Сдаваться я не намерен.
На это подходящего ответа не имелось.
– И собственных ресурсов у вас нет?
– Еще меньше, чем у тебя, – солгал я.
У нас все еще оставался кое‑какой рис из катакомб. Но немного. Мы экономили, где могли, руководствуясь подсказками из Анналов. И вроде бы не выглядели жертвами голодовки. Пока что.
Хотя и не столь сыто, как нары…
– Соображения относительно сокращения численности едоков‑иждивенцев?
– Я позволяю ни на что более не пригодным таглиосцам и местным, кто пожелает, делать плоты и покидать город. Но не позволяю ничего брать с собой.
Он снова сдержал злость:
– Это означает пустую трату древесины. Однако мысль также заслуживает рассмотрения.
Я присматривался к Зиндабу с Очибой. Те так и оставались гагатовыми изваяниями. Казалось, даже не дышали. И не высказывали никаких мнений.
Могаба уставился на меня:
– Боюсь, совещание так ни к чему и не приведет. Ты даже ни разу не ткнул меня носом в свои Анналы.
– Анналы не могут творить чудеса. Об осадах в них говорится только то, до чего можно дойти путем простого здравого смысла.
Стой на своем. Пайки. Не трать ресурсов впустую. Помни об угрозе эпидемий. Не истощай терпения противника, если нет надежды пересидеть его. Если сдача неизбежна, сдайся, пока противник еще склонен вести переговоры.
– Этот противник никогда не пытался вести переговоры.
Ну, это еще вопрос. Хотя Хозяева Теней, определенно, полагали себя живыми богами…
– Благодарю тебя, Знаменосец. Мы оценим наши возможности и сообщим тебе, что будем предпринимать.
Гоблин с Одноглазым помогли мне сойти с кресла и снова улечься на носилки. Могаба больше ничего не сказал, и я никак не мог придумать, что бы такого сказать ему. Прочие нары просто стояли и наблюдали за нашим уходом.

– Зачем бы это он меня звал? – поинтересовался я, едва оказавшись вдали от посторонних ушей. – Я‑то ждал воплей и угроз…
– Мозги запудрить, вот зачем, – сказал Гоблин.
– Пока сам раздумывает, не пора ли тебя прикончить, – жизнерадостно добавил Одноглазый.
– Ну, это действительно вдохновляет…
– Он уже решился, Мурген. И выбора, желательного тебе, не сделает. Настала пора быть предельно осторожным.
Домой мы добрались без происшествий.

64

– Не утруждайтесь таскать меня, пока не выяснится, что нужно дядюшке.
Гоблин с Одноглазым стояли у подножия лестницы, ведшей на стену. Дядюшка Дой взирал на нас сверху.
– Я вроде не собирался больше куда‑либо, зачем‑либо и почему‑либо тебя таскать, – заявил Одноглазый. – Насколько я понял, старались мы исключительно маскировки ради.
Дядюшка Дой взирал вниз.
Я поднял взгляд. Стена была сплошь усеяна крохотными бисеринками влаги, но это оттого, что камень холоднее, чем воздух, а отнюдь не потому, что вода просачивается сквозь кладку.
На совесть постарались Хозяева Теней.
– Хорошо ли чувствует себя Каменный Солдат?
– Для истощенного поносом – неплохо. Готов сплясать на твоей могиле, упрямец. Ты – по делу?
– Глашатай желает видеть тебя. Твой поход не увенчался успехом?
Он кивнул головой в сторону холмов.
– Если ты, дядюшка, называешь успехом две недели в гостях у Хозяина Теней, то – еще как увенчался. А вообще‑то я только и делал, что страдал от дизентерии, в весе здорово сбавил, а после мне едва хватило соображения сбежать, когда какие‑то таглиосцы устроили налет на лагерь. Ладно, уж до Глашатая‑то доберусь. Только помоги не провалиться в какую‑нибудь кроличью нору.
Я и сам легко мог бы дойти, но изображаемая слабость и далее может пригодиться.
В конуре Глашатая ничто не изменилось. Разве что один из запахов куда‑то повыветрился. Это я отметил сразу, еще с порога. Хотя не смог понять, какой же именно.
Глашатай был готов к беседе. Хонь Тэй уже заняла свое место, а красавица – приготовила чай.
– Тай Дэй известил нас, – улыбнулся Кы Дам.
Определив по моему взгляду и раздувающимся ноздрям причину моего любопытства, он добавил:
– Дан отправился к вышним судиям. Наконец‑то. Суровые времена миновали сей дом.
Я не мог удержаться и взглянул на молодую женщину. Она смотрела на меня. Конечно, она тут же отвела глаза, но не столь быстро, чтоб я не почувствовал своей вины, вновь обратив свое внимание к Глашатаю.
От старика ничто не ускользнуло. Однако он не стал волноваться из‑за того, что лучше оставить незамеченным. Кы Дам был мудр.
Я проникся к старикану огромным уважением.
– Настали тяжелые времена, Знаменосец; и за ними грядет еще более ужасное завтра.
Он описал мне мои переговоры с Могабой, и это лишний раз убедило меня, что у нюень бао везде имеются уши.
– Зачем ты говоришь мне об этом?
– Дабы подкрепить прежнее утверждение. Нюень бао следят за черными людьми. После твоего ухода они говорили только на своем родном наречии, пока не начали рассылать гонцов к трибунам когорт и прочим видным таглиосцам. Они соберутся в час ужина.
– Затевается что‑то большое.
Старик слегка склонил голову:
– Я хотел бы, чтоб ты посмотрел сам. Ты знаешь этих людей лучше, нежели я. Ты сможешь определить обоснованность моих подозрений.
– Ты хочешь, чтобы я последил за их собранием?
– Наподобие этого.
Старик Глашатай не стал посвящать меня в подробности. Хотел, чтобы я оценил положение свежим взглядом.
– Дой проведет тебя.

65

И Дой повел. Путь наш лежал подземными кельями, столь же запутанными, как и наши, однако о переходах заботились меньше. Выкопавшие их желали лишь ускользнуть подземельями в случае надобности. Прятаться там явно не намеревались. Должно быть, то были джайкури, пособничавшие Грозотени. Она наверняка обеспечила себе запасной выход.
– Удивляюсь я тебе, дядюшка, – заговорил я. – Как вообще у живущих на болотах может иметься понятие о подземельях? Не думаю, что они для вас – дело обычное.
– Это правда.
Он слегка улыбнулся.
Наверное, они разыскали этот ход благодаря простому дурацкому везенью, вкупе, может быть, с некоторыми соображениями по поводу направления мыслей Грозотени.
Словом, пробраться в цитадель оказалось делом несложным, разве что кое‑где пришлось двигаться ползком. Строители явно не приняли в расчет достоинства Грозотени. И мне пришлось тяжеловато – я все еще пребывал не в лучшей форме.
Мы добрались до небольшой открытой ниши под лестницей, что, насколько хватало глаза да света одной крохотной свечи, поднималась прямо в бесконечность. Похоже было, что драгоценную свечу извели исключительно ради меня; сами же нюень бао весь путь проделывали в полной темноте.
Я бы не выдержал. Уж очень не люблю замкнутого пространства, несмотря на то, что сам обитаю в подобных подземельях. Теснота, темнота, периодические припадки и видения – тот еще набор.
Хотя последнее время припадков что‑то нет…
Я поставил ногу на первую ступеньку.
Дядюшка Дой, ухватив меня за запястье, покачал головой.
– Как? Разве зал заседаний не там?
Шепот мой прошуршал шажками бегущей мыши.
– Там нет того, что хотел показать тебе Глашатай. – Дядюшка Дой шептал так, что даже воздух, казалось, не шелохнется. – Идем.
Ползать больше не пришлось. Оставалось лишь миновать вереницу коридоров, слишком узких для коренастого дядюшки. Наверное, он все пузо смозолил о шершавую кладку.
За этот раз я узнал о цитадели больше, чем во все прошлые посещения. Там, внизу, под окрестными площадями, лежали бесчисленные склады, пыточные, арсеналы, казармы, водозаборы и кузницы, о существовании коих я и не подозревал.
– Да здесь припасов – на многие годы! – шепнул я.
Да, нары со своими фаворитами могли бы долго отсиживаться в цитадели. Грозотень много чего припасла на черный день.
Значит, Могаба лгал, стараясь вызнать, насколько хороши дела у Старой Команды.
Может, с этих‑то запасов и процветают нюень бао, в то время, как все прочие голодают? Щиплют по крохам, точно мыши, чтобы недостачи не заметили…
– Поторопись, – сказал дядюшка Дой.
Вскоре до нас донеслось отдаленное пение.
– Мы можем опоздать, Каменный Воин. Поспеши.
Я не дал ему по башке только потому, что шум мог бы насторожить поющих.
Я, еще не видя, понял, что это нары. Я и раньше слыхал от них подобные песнопения. Правда, те были для веселья во время работы либо празднеств. Эта песня звучала мрачно и холодно.
Дядюшка Дой, задув свечу, взял меня за локоть. Мы продолжали следовать узкими проходами, пока вдруг не оказались в самом обычном, довольно просторном потайном коридоре, проложенном за стеной главных помещений. Вход в подземелья ничто не скрывало. Просто темный закоулок, на который и смотреть‑то не захочешь…
Зал был освещен свечами в редких канделябрах. Видимо, нары, несмотря на свои богатства, экономили.
Дядюшка Дой прижал палец к губам. Мы были совсем близко от людей, вполне способных заметить нас по малейшему подозрительному шороху. Опустившись на четвереньки, он повлек меня прямо в зал, в коем собрались почти все нары. Освещена была только та часть зала, где они находились. Дядюшка укрылся за колонной. Я спрятался за низким, пыльным столом рядом с самой дверью. Мне ужасно хотелось стать черным, как нары. Казалось, лоб мой светится в темноте, будто месяц…
От нашей жизни ожесточаешься. Очень быстро отучаешься удивляться новым ужасам. И все ж распознавать ужасное большинство из нас не разучились.
Словом, в зале как раз творилось нечто подобное.
Там стоял алтарь. Могаба с Очибой участвовали в какой‑то церемонии. Над алтарем находилось небольшое изваяние из темного камня, изображавшее застывшую в танце четырехрукую женщину. Подробностей было не разглядеть – слишком далеко, – однако наверняка могу сказать, что у женщины этой были клыки вампира, три пары грудей, а на шее ожерелье из черепов младенцев. Нары, быть может, называли ее по‑другому, это была Кина. Хотя поклонялись ей нары не так, как это описывалось в книгах джайкури.
Обманники не желают проливать крови. Потому‑то их и зовут Душилами. А нары не только проливали кровь во имя своей богини, они еще и пили ее. И похоже, уже давно – вдоль стены висели обескровленные трупы. Последняя их жертва, какой‑то злосчастный джайкури, был подвешен рядом с товарищами по несчастью вскоре после нашего прихода.
Набожность сочеталась в нарах с практичностью. По окончании зловещей церемонии они принялись разделывать один из трупов.
Я развернулся и пополз прочь из зала. И плевать мне было, что бы там ни подумал дядюшка Дой.
В Отряде я много чего насмотрелся – и пыток, и невероятных жестокостей, и бесчеловечности, которой даже осмыслить не мог, однако ни разу не сталкивался с людоедством со всеобщего одобрения.
Меня не вырвало. Я не вскипел от гнева. Последнее было бы глупостью. Я просто удалился настолько, что мог бы говорить без опасений быть услышанным.
– Я видел достаточно. Идем отсюда.
Дядюшка Дой отвечал легкой улыбкой и едва заметным движением брови.
– Мне нужно обдумать это. И записать. Мы можем не пережить этой осады. Они, скорее, всего, переживут. Осаду должна пережить и весть о том, кто они такие.
Он пристально разглядывал меня. Может, размышлял, не балуемся ли и мы жареным мясцом «длинных свиней».
Наверное, размышлял.
Такие вещи, пожалуй, малость проясняют, отчего нас в здешних краях опасаются.
Могаба грамоте не разумел. Если ему еще не ясно, что темная сторона наров более не является тайной, я могу написать об этом в Анналах, с тем, чтобы предупредить Госпожу или Старика.
– Они все собрались там, – сказал дядюшка, – поэтому можно пройти коротким путем.
– Что там за шум? – спросил я.
Дядюшка Дой снова прижал палец к губам. Мы зашагали вперед.
И обнаружили нескольких таглиосских солдат, закладывавших кирпичом проход, которым мы могли бы выйти. Зачем им это понадобилось? Снаружи этих дверей не взломать… Заклятия Грозотени до сих пор действовали.
Дернув меня за руку, дядюшка направился в другую сторону. Очевидно, он прекрасно знал цитадель. Мне нетрудно было представить его постоянно шляющимся здесь – так, интереса ради. Похоже, он как раз такой породы.

66

– Что с тобой? Кто съел твоего любимого щенка? – спросил Гоблин, увидев меня.
Подобные шутки, после того как в городе не осталось собак, были у всех на слуху. Теперь мясо можно было добыть лишь из двух источников. Нары пользовались обоими. Мы же ограничивались воронами из тех, что поглупее.
Я поведал Гоблину с Одноглазым, что видел. Дядюшка Дой стоял поодаль, слегка раздосадованный тем, что до визита к Глашатаю я пожелал встретиться со своими. Не успел я рассказать и половины, Одноглазый перебил:
– Мурген, это надо рассказать всему Отряду.
И – в кои‑то веки – он был серьезен, словно с копьем в брюхе.
И – в кои‑то веки – Гоблин согласился с Одноглазым без стонов и пререканий:
– Рассказать нужно в точности так, как люди, по‑твоему, должны это понимать. Разговоров возникнет – уйма. Тебе не понравится, ежели кто‑нибудь раздует это дело еще хуже, чем оно есть.
– Тогда собирайте всех. А я, пока жду, еще раз просмотрю книги джайкури. Возможно, надо будет рассказать и еще кое‑что.
– Могу ли я присоединиться к тебе? – спросил дядюшка Дой.
– Нет. Иди передай старику, что я навещу его, как только смогу. Это – дела семейные.
– Как пожелаешь.
Он сказал что‑то Тай Дэю и пошел прочь.

Чтение мое прервал Бадья.
– Все собрались, Мурген. Все, кроме Клета. Его куда‑то унесло; даже братья не знают, где искать.
– Хорошо.
– Что, плохо дело? Вид у тебя такой…
– Это точно.
– Что, может стать хуже, чем теперь?
– Потерпи немного, все узнаешь.
Через пять минут я стоял перед шестью десятками человек и рассказывал свою повесть. Как много нас стало, ведь еще года два назад всего семь человек числили себя Черным Отрядом…
– Ребята, вы до конца‑то дослушаете? – Новости привели наших в мрачное возбуждение. – Тихо! Дело вот в чем: они приносят человеческие жертвы и поедают трупы. Но это еще не все. С тех самых пор, как они присоединились к нам в Джии‑Зле, они непрестанно намекают и даже прямо говорят, что мы – отступники. Это значит, они полагают, будто весь Отряд жил по их обычаям.
Поднялся всеобщий рев.
Я треснул каменным молотком по доскам столешницы:
– Заткнитесь, идиоты! Никогда в Отряде не бывало таких обычаев. Нары и Анналов сроду не вели, они и читать‑то не обучены!
Я не был вполне уверен, что человеческих жертвоприношений никогда не было за всю историю Отряда. Нескольких первых томов Анналов недоставало, и теперь я сильно подозревал, что первые из нашей братии поклонялись какому‑то темному и ненасытному божеству со столь подлой и жестокой натурой, что даже изустных преданий достаточно, чтоб привести местных в ужас.
Большинству ребят было плевать на этот скрытый смысл всего услышанного. Они просто были злы на наров, так как те собирались усложнить им жизнь.
И я сказал:
– Это еще одна причина для раздоров между ними и нами. Вы все должны понять и проникнуться, что нам наверняка придется драться с ними, прежде чем мы уйдем из этого города. И последнее: с сегодняшнего вечера я возрождаю одну традицию, которую мы упустили из виду после пропажи Костоправа. Мы будем регулярно читать вслух Анналы, чтоб все вы понимали, частью чего являетесь. Первое чтение будет из Книги Кетте. Эта часть, вероятнее всего, написана летописцем Агриппой, когда Отряд находился на службе у болибога в Чён Делоре. Там наша братия выдержала долгую и жестокую осаду и выстрадала, пожалуй, даже больше нашего.
Вдобавок я замышлял почитать им из книг, написанных Ворчуном на Равнине Страха, где Отряду так долго пришлось обитать под землей.
Я отпустил людей на ужин.
– Одноглазый! Чтоб я не слышал больше стонов, когда объявляю чтения. Ясно? Ребята всего этого своими глазами не видели.
– Ну, Чён Делора я тоже не застал.
– Тогда и тебе невредно послушать.
– Мурген, я об этом уж двести лет слушаю! Не было еще летописца, чтоб не вляпался хоть раз в эти «ужасы Чён Делора»! Попадись мне в руки эти типы, написавшие Книгу Кетте!.. Ты знаешь, что этот Кетт и летописцем‑то не был? Был он просто…
– Гоблин, тащи сюда Масло с Ведьмаком. Устроим совет старейших из Старой Команды.
Собравшись впятером, мы пораскинули мозгами. Едва план был готов, я сказал:
– А теперь пойду, послушаю, что думает Глашатай.

67

Кы Дам слушал меня терпеливо, словно бы одаренного ребенка, выкладывающего идею блестящую, но непрактичную.
– Ты понимаешь, что из этой искры может разгореться битва? – спросил он.
– Конечно. Но битва и так неизбежна. Дой сказал, что Могаба все решил после нашей встречи. Гоблин с Одноглазым согласны. А также и Ведьмак с Маслом! И из нас пятерых никому не по нраву лишние хлопоты. Нас больше, чем наров. Но их таглиосцы превосходят числом наших, и знать наверняка, как себя поведут обе группы, мы не можем.
Старик повернулся к Хонь Тэй. Немой вопрос на лице его глубже прорезал морщины у уголков его глаз.
Кы Сари, опустившись подле меня на колени, подала чай. Ну это ни в какое сравнение не шло с тем, как было прежде! Глаза ее поймали мой ошарашенный взгляд. Ну слюней‑то я, кажется, не распустил…
Хонь Тэй никак не отреагировала на все это. Она была куда спокойней моего. Она пристально взирала на своего мужа и наконец кивнула.
– Будет битва, – сказал он. – И очень скоро. Джайкури поднимут бунт.
Не то я хотел бы услышать…
– Доставят ли они неприятности твоим либо моим людям?
Но тут же я понял, что с этим соваться вперед не стоило, и сразу же извинился.
Кы Сари подлила мне чаю – ни капли еще не налив деду с бабкой!
Словно демон, выдернутый из преисподней за зазубренный язык, появилась Кы Гота – и тут же обрушила на дочь шквал ритмичного, свирепого лая.
Старик, подняв взгляд, резко произнес одно‑единственное слово. Хонь Тэй поддержала его целой фразой, произнесенной, я бы сказал, яростным шепотом. Похоже, громче она говорить не могла.
Кы Гота отступила. В семействе Кы были установлены четкие границы и строгая иерархия.
Я взглянул на красавицу. Она снова встретилась со мною взглядом, тут же отвела глаза и покраснела. Прямо‑таки вспыхнула.
Что это означает? Неужели они пытаются мной управлять?
Так ведь не выйдет. Даже при помощи такой прекрасной женщины. Уж это‑то Кы Дам, раз едва ли не насквозь меня видит, мог бы знать.
Молниеносно перешептавшись о чем‑то со своею старухой, он заговорил:
– Мы присоединимся к тебе в этом предприятии, Знаменосец. Временно. Хонь уверена, что битва между джайкури и солдатами черных людей неизбежна. Битва будет жестокой, но вряд ли коснется остальных наших. Так мы обеспечим секретность. Но я должен настаивать, чтобы Дой имел возможность прекратить наше участие, если возникнет недружественное внимание к нашим людям.
– Прекрасно. Конечно. Порешили. Хотя я бы и без вас попробовал.
Кы Дам позволил себе слабую улыбку – может, по поводу моей решимости, а может, ввиду возможности добавить Могабе неприятностей.
Как только стемнело, мы, убедившись, что бунт начался, отправились навестить Могабины склады провизии.

68

Началось все, словно хорошо отрепетированная пьеса, в коей Могаба со второстепенными персонажами отчаянно старался снискать аплодисменты почтеннейшей публики. Бунт был в самом разгаре. Мы с дядюшкой Доем, для удобства, сформировали по отряду и тихо проникли в хранилища; десять человек из Старой Команды и столько же нюень бао. Так, в двадцать пар рук, мы принялись перетаскивать к себе мешки с рисом, мукой, сахаром и бобами. А бунт с самого начала пошел зверский – смятение охватило всю южную половину Деджагора. Все до единого Могабины люди были по горло заняты, пытаясь единым махом подавить мятеж. А каждый джайкури – вплоть до малолетних пацанов, похоже, жаждал добраться до наров, хотя бы для этого пришлось истребить весь Первый Легион.
Мои люди находились в боевой готовности, задолго до наступления темноты закрепившись на выгодных позициях. Как и нюень бао, которым, впрочем, пока никто не угрожал. Одну из толп мы накрыли. Град дротиков и стрел с фронта, с флангов, а также с крыш живо отбил охоту соваться к нам.
Люди Могабы встретили куда больше трудностей. Они были не готовы к битве. Хуже того, они были раздроблены – кто в рабочих отрядах, кто в патрулях…
Поначалу наши шутили да умничали, рассуждая, что скажет Могаба, когда после боя увидит разграбленные склады.
Вернувшись с добычей во второй раз, я столкнулся с Бадьей.
– Бобы, – сказал я, сваливая наземь громадный мешок. – Разнообразие в рационе нам отнюдь не повредит.
– Мурген, на этот раз там вправду море крови. Могаба дважды запрашивал помощь. Мы отвечали, что тебя никак не найдем.
– Вот так и продолжайте. Пока не почуете, что для нас может выйти хуже, если не поможем.
– Да это вряд ли. Он сгреб под себя большую часть оружия в городе. Его солдаты сбрасывают людей со стен сотнями. Там уж бунтовщик не бунтовщик, мужик, женщина, дитё…
– На то он и Могаба… А что там за пожары?
– Так… Свое же добро палят.
– Значит, все идет замечательно. Только приглядывайте тут.
И я, как в поговорке, вернулся к радостям разбоя. Это может прикончить Могабу.
Уже на складе меня разыскал дядюшка Дой.
– Часть таглиосских солдат бросила посты ради обеспечения безопасности цитадели. Если будем продолжать набег, нас могут застать здесь.
– Ага. А если нас не заметят, Могаба будет грешить на местных, кто знал об этих подземельях.
То бишь набег мог лишить нас возможности засылать соглядатаев на штабные совещания.
Хотя дело того стоило.
Но буду ли я и завтра думать так же? На сытое‑то брюхо?
– У нас возникли незначительные затруднения, Знаменосец, – сказал дядюшка Дой чуть погодя.
Оба мы тащили наружу по последнему мешку риса. Все наши уже успели уйти вперед.
– Что такое?
– Весть о нашем успехе, несомненно, станет всеобщим достоянием.
– Каким образом? Ведь знают всего несколько человек… Им это дело разглашать – никакого интереса.
– Кто‑то проболтался о том, что я недавно показал тебе.
– Чего?
– Темный ритуал. Кто‑то пустил слух. Из искры этого слуха возгорелся сегодняшний бунт.
– Не может быть. Слишком организованно действуют.
– Естественно, некоторые приготовились загодя, но после этих слухов восстал весь город. Теперь бунт неуправляем.
Ну, раз говоришь, значит, знаешь.
Он провел весь вечер со мной. Не было у него возможности наблюдать за бунтовщиками.
Прежде чем он успел ответить, из темноты туннеля возник Тай Дэй. Он что‑то тараторил и для такого тесного пространства вел себя уж слишком оживленно. Загасит мне свечку – удавлю. Как только нащупаю.
– Что стряслось?
– Черные люди пытаются взломать северные ворота и затопить город.
– Они… Что?! Ну да, это может положить конец бунту. Но это ведь даже для Могабы – слишком… Или – как?
Мы с дядюшкой Доем понеслись изо всех сил, как только позволяли мешки с рисом. Могу спорить: вид у нас был – глупее некуда.

69

– Масло, Ведьмак, Одноглазый, Гоблин, Ишак, Лошак, Бадья, Шандал, вы идете со мной. Аль‑Хульская рота поможет нам. Сопатый пошел поднимать их. Идем прямо по стене. Если нары попробуют помешать, растолкаем. Будут драться – убьем. Всем все ясно?
Даже Гоблин с Одноглазым, против обыкновения, не принялись умничать. К утоплению Могаба, наряду с прочими, наметил и нас.
Подошли таглиосцы. Были они веднаитской веры и вообще – лучшими из преданных Отряду. Они заслуживали доверия и были нам почти друзьями. Из шести сотен таких, несколько месяцев назад пошедших с нами на юг, теперь остались лишь эти шесть десятков.
Я объяснил им, что происходит, что мы намерены предпринять и в чем должна заключаться их помощь. Им надлежало быстро оттаскивать всякого, кто будет пытаться открыть ворота, после того, как Гоблин с Одноглазым этого всякого обработают.
– Только никому не причинять вреда, если не вынудят защищаться.
– Это почему же? – заупрямился Шандал. – Они‑то пытались нам вред причинить…
– Могаба – да. А эти просто подчиняются приказу. Могу спорить: возле ворот не окажется ни единого нара. А еще – на то, что, открыв ворота, они и себе причинят вред вместе со всеми прочими. Могабе они будут больше не нужны.
– Пошли уже, – буркнул Гоблин. – Или уж давайте вернемся да пивка выпьем.
Я повел людей к воротам.
Может быть, из‑за провалов во тьму у меня появился дар пророка. Наров у Северных Ворот не оказалось. Стычка вышла столь краткой и беспорядочной, что ее, можно сказать, и вовсе не было. Таглиосцы, разбиравшие баррикаду, бежали. Проклятье! Теперь Могаба узнает, из‑за кого провалилась его последняя подлость.
Я сказал Одноглазому:
– Это значит, мы больше не разыгрываем закадычных дружков.
– Ага. Слушай, покажи, как пробраться в цитадель. Я на них наложу сонные чары, а после камня на камне не оставлю от их дурацкого храма.
Идея отнюдь не казалась плохой…
Но осуществить ее мы не успели.
Снизу кто‑то заорал, зовя меня. Всмотревшись во мрак, я узнал дядюшку Доя. В дело с воротами я не стал втягивать нюень бао. Не было нужды настраивать Могабу и против них.
– Что?! Это обман! – прокричал он. – На самом деле потоп начнется от…
– А, ну конечно… – Могаба достаточно хорошо знает меня, чтобы предвидеть мое вмешательство. – Идем! Все!
Мы вихрем понеслись вниз.
– Где? – спросил я Доя.
– Восточные Ворота.
Может, Могаба предусмотрел и то, что я смогу пройти через весь город, сквозь толпы восставших джайкури, чтобы помешать его игре?
Вполне. А мог и понадеяться, что мы застрянем и задержимся, а то и вовсе поляжем. Теперь остается только гадать, что у него на уме. Он – безумен.
Одноглазый с Гоблином провели нас и сквозь джайкури и сквозь таглиосцев. С джайкури мы дважды вступали в бой, но оба раза наша численность и волшба сказывались быстро.
В огнях пожаров, горевших по городу, здания отбрасывали пугающие тени, скачущие по мостовой. Подходящее время для Тенекрута, чтоб выпустить своих чудовищ погулять…
У ворот мы наткнулись на баррикады, возведенные ради защиты солдат, разбиравших завал. Здесь, вместе с таглиосцами, присутствовали и нары. По обе стороны баррикад раздались крики. Кое‑кто из гуннитов Могабы попробовал смыться, едва наши веднаиты объяснили им, что Могаба хочет потопить всех. Нары прирезали несколько потенциальных дезертиров.
– Вы им не давайте открывать ворота, – сказал я Гоблину с Одноглазым, – а остальные начнут их отгонять. Начинать с наров.
Мигом позже стрела нашла глаз нара по имени Эндибо. Другой нар вонзил копье в Ишака, невероятно симпатичного юношу, вступившего в Отряд, когда мы пересекали саванну, что к северу от Джии‑Зле, несколько лет назад. Обидную кличку на него навесил Одноглазый, а он носил ее с гордостью, отказываясь называться как‑либо иначе.
Впервые за всю историю, насколько я осведомлен о ней, братья по Отряду и присяге своею волей бились против братьев.
Кровный брат Ишака, Лошак, уложил нара, повинного в Ишаковой смерти, но я так и не узнал имени этого нара, потому и не упоминаю его здесь.
После этого большая часть таглиосцев из Первого Легиона бежали. Многие из аль‑хульцев тоже не пожелали драться, хотя противники и были гуннитами. Все же вскоре разгорелся настоящий бой, и бывшие друзья рубили, кололи и резали друг дружку.
Случайно оглянувшись, я заметил вооруженных джайкури, собравшихся посмотреть. Перед ними, в одиночку, в причудливой, однако ненапряженной позе стоял дядюшка Дой, держа свой длинный меч острием вверх.
– Боги их разрази; глядите! – взвизгнул Гоблин.
– Что?
– Опоздали! Начинается!
Что‑то натужно заскрежетало, словно петли мировых врат, и каменная кладка, коею были замурованы ворота, подалась внутрь.
Бой тут же прекратился. Все обернулись к воротам.
Струя воды со свистом пронзила кладку.
Тут уж побежали все. Гунниты, веднаиты, джайкури, нары, Черный Отряд и единственный нюень бао устремились в разные стороны, стремясь убраться подальше от ворот.
Вода с победным ревом хлынула в город.

70

Вода гремела, проносясь сквозь ворота, но до меня добраться еще не успела. Сей факт привел меня в хорошее настроение. Пробегая мимо цитадели, я видел, как нары собирали своих, гоня прочь таглиосцев. Я хмыкнул. Могаба пупок сорвет от злости, когда вода проникнет внутрь сквозь подземный ход.
Теперь я понимал, зачем те солдаты замуровывали входы‑выходы. Город был затоплен не из сиюминутного побуждения. Могаба пестовал эту мысль с того самого часа, как Тенекрут при помощи воды изолировал Деджагор.
При расставании я сказал дядюшке Дою:
– Заплывай как‑нибудь в гости.
Через пятнадцать минут я уже обсуждал со своими, как уберечься от протечек. Меры мы начали принимать с самого начала, едва выкопали наши подземелья, но такого, конечно, не предусмотрели. Предотвращали в основном угрозу огня и дыма.
– Лонго, твои ребята обследовали катакомбы? Там выходов наверх нигде нет?
Меня удивляло, что цитадель Грозотени не провалилась в них. Наверное, в выборе места ей помогли знающие люди из здешних.
– Я ничего такого не нашел. Там и раньше все было здорово заштукатурено, так как все это находится ниже уровня равнины. Но если там – семьдесят футов воды, да над улицами – тридцать, она рано или поздно дорогу найдет. Лучшее, что мы можем, это – постоянно проводить водозадержание.
– А может, просто замуровать все входы?
– Попробовать‑то можно. Но я бы не стал, пока не возникнет настоящей угрозы затопления. Замуруем, а чуть где протечка, и отвести‑то воду некуда.
Я пожал плечами:
– Все ли, что вода может попортить, поднято наверх?
Ребята начали готовиться к худшему, еще когда затопило равнину. Впрочем, не слишком‑то мы были обременены имуществом…
– Все в порядке. Продержаться теперь можем долго. Хотя, может быть, стоит малость укрепить фортификации.
– Делай, что можешь.
Лонго с братьями всегда видит чуть больше, чем можно выполнить.

71

Могаба пошел в контратаку, когда вода поднялась едва ли до лодыжки, а паника в городе только‑только зарождалась. Он бросил на нас всех своих таглиосцев, вдохновив их на полную беспощадность. Резня вышла ужасная.
Возможно, я никогда не узнаю правды о нападении на нюень бао. Говорили, что таглиосский трибун Пал Субхир неверно понял приказ. Прочие, в том числе и я, обвиняли в этом Могабу, заподозрившего, наверное, что это они разграбили его припасы.
Он наверняка сразу узнал о грабеже. Как только послал солдат вниз удостовериться, не проникла ли туда вода. Допросив несколько пленных джайкури, он выяснил, что тонну продовольствия украли не местные. Ну и из наших кто‑нибудь снова мог не к месту распустить язык.
Как бы там ни было, когорта Пал Субхира, усиленная до полного состава, атаковала нюень бао. Дознания трибун провести не успел – слишком рано умер. Таглиосцев в этой атаке вообще полегло множество, однако подкрепления продолжали поступать – вот почему я уверен, что Могаба заранее спланировал все это человекоубийство.
Поначалу я ничего не знал – наблюдательных постов за пределами нашей территории мы не оставили. Не было возможности обеспечить безопасность наблюдателей. Ну а о границе с территорией нюень бао вовсе тревожиться не приходилось – они, несомненно, предупредили бы, если что.
Тай Дэй, как всегда, держался неподалеку. Я поднялся на башню анфиладного огня, дабы обозреть окрестности города. Придет ли помощь? Последнее время снаружи не поступало никаких вестей.
Множество людей хотели покинуть город. С башни я слышал, как некоторые уплывали, думая попытать счастья при Хозяине Теней. Ненадежный народец. Слегка напугались да проголодались – и думать забыли обо всякой свободе…
– Что это?
Тай Дэй здорово удивил меня, выговорив аж целый вопрос. В удивлении, я взглянул туда, куда он указывал.
– Вроде бы пожар.
– Это возле дома деда. Я должен идти.
Больше от любопытства, чем из подозрительности, я сказал:
– И я с тобой.
Он было заспорил, но затем сказал:
– Припадков больше не надо. Я не смогу заботиться о тебе.
Стало быть, нюень бао известно о моих провалах во тьму. И они, видимо, считают, что я болен падучей. Интересно.
Многое же удалось Тай Дэю узнать, всего лишь ошиваясь неподалеку да развесив уши, а рот держа на замке. Мои ребята его вообще перестали замечать…

Вода пока что поднялась только до икр. Однако бежать мешала здорово, а Тай Дэй спешил. Он был уверен, что происходит что‑то нехорошее. И был совершенно прав.
Мы миновали проулок, где меня прихватило в прошлый раз, и попали прямиком в преисподнюю. На какое‑то мгновение я решил, что перенесся из Деджагора в какой‑то другой кошмар.
Таглиосские солдаты волокли из домов женщин, детей и стариков нюень бао и швыряли их на улицу, другим солдатам. А уж те – только поспевали колоть и рубить. Лица их были искажены ужасом перед деяниями рук своих, но они уже не владели собой, зайдя далеко за пределы, где еще не поздно было бы остановиться. Зарево пожара придавало происходящему еще более чудовищный, нереальный вид.
Я видел такое и раньше. Видел своих же братьев за подобной работой, на севере. И не раз. Запах крови полностью овладевает людьми, одолевая разум и душу, не оставляя в тебе ничего человеческого…
Тай Дэй издал горестный крик и рванулся к жилищу семейства Кы, вращая над головой мечом. До их дома, похоже, дело еще не дошло. Я, обнажив меч, последовал за ним, сам не зная отчего. Хотя, пожалуй, из‑за женщины по имени Сари. Наверное, разум мой отключился, как и у таглиосцев.
Таглиосцы заступили нам дорогу. Тай Дэй выдал нечто вроде нескольких плавных танцевальных па, и двое солдат упали. Я здорово отделал третьего рукоятью меча, оставив ему на память набор синяков да урок: не дуэлируй впредь с парнем на фут выше тебя и на полсотни фунтов тяжелее.
Прочие таглиосцы, так и кишевшие вокруг, большею частью не обращали на нас внимания, а посему трудностей с самозащитой у меня не возникло. Этот народец помельче, послабей да и обучен куда хуже. Я пробивал себе путь грубой силой, а Тай Дэй наверстывал маневром. К тому моменту, как мы достигли двери дома Глашатая, нами уже никто не пробовал интересоваться.
Догадка моя оказалась неверной. Пять или шесть таглиосцев успели забраться внутрь. Только вот уйти уже не могли. Своими ногами.
Тай Дэй гавкнул что‑то на нюень бао. Ему ответили. Я с плеча рубанул последнего, самого тупого, таглиосца (клинок об его шлем затупил, чтоб ему), а после затворил дверь, задвинул засов и оглянулся в поисках чего‑нибудь тяжелого – еще подпереть для надежности. К несчастью, лучшая мебель семейства Кы состояла из рваных тростниковых циновок.
Кто‑то засветил лампу, затем – еще и еще. В первый раз я видел всю комнату, занимаемую семейством Кы. Вначале в глаза бросились трупы нескольких непрошеных гостей. Они, видать, решили воспользоваться красавицей, а уж потом заняться остальными.
Однако не все мертвые тела оказались таглиосскими. Этих было даже не большинство. Скорее совсем наоборот.
Сари прижимала к груди детей, но страха ни в ком из них не было. Глаза ее были пусты.
Тай Дэй, издав звук наподобие писка котенка, бросился к женщине. Она лежала ничком над двумя малышами, прикрыв их своим телом. И усилия ее не пропали втуне: младший, которому не исполнилось и года, плакал.
Таглиосцы, похоже, не собирались ломать дверь. Я опустился на колени там, где столь часто за чаем беседовал с Глашатаем. Видно, они с Хонь Тэй смело встретили смерть и приняли ее на своих почетных местах. Голова и плечи старика покоились на коленях жены, но тело оставалось там, где он обычно сидел. Тело Хонь Тэй сникло, прикрыв голову и плечи Кы Дама.
Снаружи донесся шум.
– Тай Дэй! – завопил я. – Не раскисай! Поднимайся!
Что? Старуха еще дышала! Она издала хриплый, булькающий звук. Я осторожно приподнял ее.
Да, она была жива и даже в сознании. Глаза ее потускнели. Казалось, она не удивилась, увидев меня. Губы ее тронула слабая улыбка, и она, несмотря на кровь, заливавшую горло, прошептала:
– Не теряй времени на меня. Забирай Сари. Забирай детей.
Клинок, ранивший ее, прошел сквозь правое легкое. Просто чудо, что она – в ее‑то возрасте – до сих пор жила.
Она снова улыбнулась:
– Будь добр к ней, Знаменосец.
– Обязательно, – пообещал я, хоть и не понял, что имелось в виду.
Хонь Тэй моргнула и, сморщившись от боли, мягко осела, упав лицом вперед.
Шум снаружи сделался громче.
– Тай Дэй! – Я перепрыгнул трупы, задев чью‑то ногу, торчавшую из‑за спины Тай Дэя. – Давай быстрей, а то никому не поможешь!
Я заметил еще двоих детей, спрятавшихся в дальнем углу. Взрослых, кроме Сари с ее матерью, в живых не осталось.
– Сари! – Я хлопнул ее по щеке. – Подымайся! Собирай детей!
Они были слишком напуганы, чтоб доверять мне. Для них я все еще оставался чужим.
На Тай Дэя с сестрой нужно было только прикрикнуть. Их мироощущение снова обрело цель и цельность, хоть они и не понимали этого. Им надобен был лишь начальный толчок.
Мы отыскали еще одного ребенка. Больше в живых не осталось никого.
– Тай Дэй! Не растеряешь детей, если рванем к проулку? Если добежим, таглиосцы нам уже не помеха. Там и один человек может сдержать целую толпу до прибытия помощи.
Он покачал головой:
– Они слишком напуганы и изранены.
Этого я и опасался:
– Тогда понесем. Уложи мать, ей нужна помощь. Сари, бери маленького; я понесу девочку. За спиной. Чтоб руки были свободны. Скажи ей, чтоб держалась крепче, но не хваталась за лицо. Если не сможет удержаться, пусть скажет сейчас; тогда свяжем ей запястья.
Сари кивнула. Истерика ее кончилась. Опустившись на колени подле Хонь Тэй, она некоторое время держала старуху за руку, а затем сняла с нее нефритовый браслет и, с глубоким вздохом и видимой неохотой, надела его на левое запястье. После этого она принялась успокаивать Кы Готу.
Тай Дэй переговорил с детьми, переведя им мои указания. Я заметил, что Сари не проронила ни слова, даже шепотом.
Девочке, которую я собирался нести, было лет шесть. И она никуда не хотела уходить.
– Так привяжите ее, черт побери! – зарычал я.
Меня затрясло. Я не знал, сколько еще мне удастся сохранять терпение.
– Живее! Время не терпит!
Невредимым остался только малыш. А мальчик лет четырех, по‑видимому, не выживет, если не доставить его к Одноглазому как можно скорее.
У порога раздался чей‑то пронзительный крик. Дверь треснула под тяжелым ударом и слегка подалась. Сари шлепком успокоила девочку и навьючила ее мне на спину.
– Как там твоя мать? – спросил я.
Ничего, бабушка Тролль оказалась в полном порядке. Она уже усадила на левое бедро двухлетку неопределенного пола, а в правой руке сжимала обломок копья. Она была готова к встрече с таглиосцами.
На самом деле подготовка заняла куда меньше времени, чем ее описание.
Сари взяла младенца. Тай Дэй привязал себе на спину раненого мальчонку, а в руках держал меч. Вдвоем мы приблизились к двери. Я глянул в щель меж покореженных досок, но таглиосцы, видимо, спрятались.
– Кто первый? – спросил я. – Кто‑то должен прикрывать тыл.
– Я. С сего дня всюду – первый.
Что бы это значило?
– Назад! – рыкнул я, но он уже обратился в смертоносную тень. Он скользнул вправо от двери, я – влево. Мы убрались с дороги как раз вовремя – дверь, сорванная с петель, рухнула внутрь. Мы бросились на чужака – и едва‑едва успели узнать его.
– Дядюшка Дой, ты?!
Везуч он… Тяжесть детей на спинах притормозила нас как раз настолько, чтоб мы успели разглядеть, кто ворвался в дом.
– Идем, – сказал я Тай Дэю.
В совещаниях нужды не было.
Тай Дэй немедля напоролся на двух таглиосцев. Я, прыгнув вперед, тут же уложил одного. Кы Гота проковыляла на улицу вслед за нами – и вонзила навершье копья в горло ближайшего таглиосца, а затем, поудобнее перехватив ребенка, обернулась ко второму.
Мимо пронеслась, хохоча, точно целая стая обезьян, белая ворона.
Уцелевший таглиосец оказался юношей неглупым. Он помчался к ближайшей шайке своих соотечественников.
– Давай, давай! – крикнул я Тай Дэю. – Гота, Сари, бегите за ним! Дядюшка, где ты там? Без тебя уйдем, шевелись!
Дядюшка Дой ступил на улицу как раз в тот миг, как таглиосец добежал до своих и указал им на нас.
– Спасай ребенка, Знаменосец. Бледный Жезл защитит тебя.
Зрелище он устроил удивительное – хотя я‑то видел лишь мельком. Этот смешной толстый коротыш остановил целую толпу таглиосцев, убив шестерых в шесть секунд. Прочие обратились в бегство.
А мы вбежали в проулок и через несколько мгновений были в безопасности. Вскоре Одноглазый уже работал над раненым ребенком, хоть и без всякого удовольствия, а я, взяв Гоблина и кое‑кого из Старой Команды, организовал контратаку.

72

Ночь та была переломной. Она не оставила никаких надежд на возобновление дружбы с Могабой. Я нимало не сомневался, что, в случае успешного завершения «ошибочного» нападения на нюень бао, следующими были бы мы.
Бои продолжались, пока вода не поднялась слишком высоко.
Несмотря на то, что Одноглазый и еще некоторые ворчали, что, мол, в задачи наши не входит защита нюень бао, я уберег от гибели примерно треть паломников, числом около шести сотен. Вот во что обошлось нападение Могабы. На следующее утро большинство оставшихся таглиосцев обнаружили, что должны выбирать: либо – с Могабой, либо – против.
Те, что с самого начала были с нами, так с нами и остались. Подобным образом поступили и те, что переметнулись к нам позже. Еще сколько‑то пришло теперь, но их было менее десятой доли от ожидавшегося. Я, честно говоря, был разочарован. Да ведь Могаба, если захочет, таких речей может войскам наговорить…
– Это – снова то самое древнее проклятие, – сказал Гоблин. – Они даже сейчас боятся прошлого пуще нынешнего.
А вода продолжала подниматься…

Я отвел нюень бао место в наших подземельях. Дядюшка Дой был изумлен.
– Мы и не подозревали…
– И хорошо. Значит, враг – тем более. А ему до вас далеко.
Черный Отряд тоже спустился под землю. Мы разместили людей со всеми возможными удобствами. Под землей было достаточно просторно для шести десятков человек. После того, как добавили еще шесть сотен нюень бао, стало тесновато.
Пришлось еще всем каждого запоминать в лицо – мои люди были выучены без предупреждения убивать всех незнакомых.
После того, как стемнело, я снова выбрался наружу. Тай Дэй с дядюшкой Доем неотступно следовали за мной. Я собрал таглиосских офицеров, присоединившихся к Черному Отряду, и сказал:
– Я уверен, мы все сделали, что могли. Настало время начать эвакуацию всех, кто пожелает покинуть этот ад.
Сам не знаю почему, я не сомневался, что миновать пикеты южан на том берегу будет проще простого.
– Я пошлю с вами одного из моих ведунов.
Это их не обрадовало. Один капитан вслух поинтересовался, не намерен ли я отдать их в рабство, чтоб своим осталось больше провизии.
О провизии я еще не думал. Да и вообще многих возможных трудностей не учел. Забыл, например, что большинство этих людей присоединились к нам только потому, что верили: иначе в живых не бывать.
– Вздор. Если вам, ребята, больше нравится умирать в нашей компании – оставайтесь. Будем рады. Я просто хотел освободить вас от солдатской присяги, чтоб вы имели хоть какой‑то шанс…
Еще после наступления темноты я разрешил мужчинам нюень бао вернуться и посмотреть по домам, не осталось ли припасов либо уцелевших. Найти им удалось не много – солдаты Могабы тоже искали старательно, да и вода поднялась.
Люди Могабы на самодельных лодках и плотах начали набеги на дома джайкури, забирая то, что удалось спасти от прибывающей воды.
Собственный запас Могаба утопил своими же руками.

73

Убедившись, что нас никто не заметит, я увел всех своих братьев внутрь, наглухо завалив все входы и выходы. Взяли мы с собой и нюень бао. Все, кроме нескольких человек, несших дозор со смотровых площадок, доступных лишь изнутри, спустились в самую отдаленную, потайную часть подземелий, отгороженную от внешнего мира ловушками, замаскированными дверями и паутиной заклятий, раскинутой Одноглазым и Гоблином, оставившими лишь призрачных двойников, дабы обозначить путь.
Жилье делили со мною восемь гостей. Всего через несколько часов я сказал дядюшке Дою:
– Идем‑ка, пройдемся.
Присутствие шести сотен нюень бао быстро сказалось на состоянии воздуха. Коридоры были освещены редкими светильнями – так что, отойдя от ближайшей на половину дистанции, мы очутились в полной темноте.
Дядюшка Дой, судя по всему, был на грани испуга.
– Я тоже здесь пакостно себя чувствую, – сказал я. – Едва удерживаюсь, чтоб не заорать… Ничего, справимся. Когда‑то мы несколько лет так прожили.
– Никто не может жить так. По крайней мере, долго.
– А Отряд жил. Ужасное было место. Называлось оно – Равнина Страха, и на то были причины. Там было полно жутких тварей, и любая из них могла убить, не успеешь глазом моргнуть. За нами постоянно охотились армии, возглавляемые колдунами много хуже Тенекрута. Но мы выдержали. Мы прошли через это.
Из‑за темноты я не мог понять, что выражает его лицо. Хотя это и при солнечном свете сложно было сделать.
– Я скоро сойду с ума, если все вы и дальше останетесь со мной. Мне пространство нужно. А там ведь шагу не сделать, чтоб не наступить на кого‑нибудь.
– Я понимаю. Но не знаю, чем тут помочь.
– У нас есть еще свободные комнаты. Одну можно выделить Тай Дэю с сыном. Одну – тебе. А Сари может жить с матерью.
Он улыбнулся:
– Ты говоришь открыто и честно, но – удели чуть больше внимания обычаям нюень бао. Многое случилось в ту ночь, когда ты помог Тай Дэю спасти эту семью.
Я хмыкнул:
– Ну да. Спасли кое‑кого…
– Ты спас всех, кого можно было спасти.
– Скажи на милость, каков я молодец…
– Ты не имел перед ними обязанностей, и это не было долгом чести.
Он назвал обязанность и честь вместо подобных же понятий нюень бао, тем не менее отличных по значению. Там есть некоторые тонкости, наподобие оттенка, означающего добровольное участие в разных священных делах.
– Я сделал то, что счел правильным.
– В самом деле. Без всяких побуждений и не по обязанности. Что и послужило причиной твоего настоящего затруднительного положения.
– Я, должно быть, чего‑то недопонимаю.
– Это потому, что ты не рожден нюень бао. Теперь Тай Дэй не оставит тебя. Он – старший мужчина в роду, что должен тебе шесть жизней. Его малыш не оставит его. Сари не может уйти, так как до замужества должна оставаться под покровительством брата. И, как ты можешь видеть, она едва оправилась от пережитого ужаса. В этом городе, куда ее помимо воли завлекло наше паломничество, она потеряла все, кроме матери.
– Можно сказать, матушку сами боги для нее поберегли.
Сказал – и тут же понадеялся, что прозвучало не слишком похоже на шутку.
– Можно. Знаменосец, эта адская ночь оставила в ней лишь одно хорошее воспоминание – о тебе. Она ухватится за тебя, как отчаявшийся пловец хватается за камень среди бурного потока.
Ого! Похоже, надо держаться осторожней. Большая часть моего существа желала, чтобы хватание это было не просто метафорой…
– Ну а Кы Гота с прочими детишками?
– Детей могут принять семьи их матерей. Гота, конечно же, может переехать. – После этого Дой что‑то пробормотал про себя. Для него это было очень нехарактерно. Вроде бы – нечто насчет того, что неплохо бы ей переехать на пару тысяч миль отсюда. – Хотя она наверняка отнесется к этому с нежеланием.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что тоже не шибко‑то очарован Кы Готой?
– Ни один человек не может быть очарован этой злохарактерной ящерицей.
– А я‑то, было дело, думал, что она – твоя жена…
Он остановился, словно окаменев:
– Ты безумец!
– Ну ошибся; со всяким случается.
– Хонь Тэй, старая ведьма, чего же ты хочешь от меня?
– Что?
– Я говорю сам с собою, Знаменосец. Веду спор, коего никак не могу оставить. Женщина эта, Хонь Тэй, двоюродная сестра моей матери, была ведьмой. Она могла порой заглядывать в будущее, и если увиденное имело несчастье доставить ей неудовольствие, она желала изменить его. И имела некие странные идеи на этот счет.
– Я уверен, ты знаешь, о чем говоришь.
Он не понял шутки:
– Не совсем. Ведьма играла нашими судьбами, но ничего не объясняла. Быть может, она была слепа к собственной судьбе.
Я позволил себе сменить предмет разговора.
– Что же твои люди намерены делать дальше?
– Жить, Знаменосец. Так же, как и вы, Солдаты Тьмы.
– Слушай, если ты и вправду думаешь, что в долгу передо мной за эти дела с Тай Дэем, расскажи, что все это значит. Солдаты Тьмы, Каменный Солдат, Каменный Воин… Что оно все означает?
– Некто мог бы и впрямь поверить твоему незнанию.
– Ну представь, что я даже знаю, о чем ты говоришь. Ты‑то все равно ничего не потеряешь, рассказав мне то, что я и так знаю?
В неясном свете было не разглядеть, однако я был уверен, что дядюшка Дой снова улыбается. Скажи на милость – второй раз за день!
– Разумно, – сказал он.
Но так ничего и не объяснил.

74

Дядюшка Дой избавил меня от большей части гостей. В конце концов со мной остался только Тай Дэй с сыном да еще Сари. Она ухаживала за ребенком и пыталась готовить еду, хотя ротной кухни хватало на всех. Ей просто нужно было чем‑то заняться. Тай Дэй не отходил от меня ни на шаг. И он, и Сари были необщительны и словно бы заморожены, так что вместе составляли не более половины человеческого существа.
Я начал беспокоиться: все же они принадлежали к людям крепким, привыкшим преодолевать жестокие напасти. Но ведь – ни намека на оживление!
Вскоре я собрал вместе мозг Отряда: Клетуса, Лофтуса, Лонгинуса, Гоблина с Одноглазым и Масло с Ведьмаком.
– Так, бойцы. У меня есть вопросы.
– Он тоже будет здесь? – спросил Гоблин, имея в виду Тай Дэя.
– С ним все в порядке. Не обращай внимания.
– Какого рода вопросы? – осведомился Одноглазый.
– Пока что в Отряде не было серьезных проблем со здоровьем. Но там, наверху, холера и тиф, не говоря уж о дизентерии. Из нас никто не болен?
Гоблин что‑то пробурчал.
– Варвар, – захихикал Одноглазый. – Мы все в добром здравии, так как следуем правилам, разработанным Ворчуном, словно религиозным заветам. Только теперь мы недолго сможем держаться этих правил: топливо почти кончилось. Да еще – нюень бао. Не любят они кипятить воду и поддерживать чистоту.
– Я слышал, уже несколько дней было пасмурно и дождило. Дождевой воды хоть сколько‑нибудь собрали?
– Для нас было бы с излишком, – отвечал Лофтус. – А с нюень бао – и в водохранилища‑то ни капли не попало.
– Этого я и боялся. Теперь о топливе. Ребята, кто знает способ готовить рис или бобы без огня, но так, чтоб можно было переварить?
Никто не знал такого способа.
– Разве что вымачивать подольше, – предложил Лонгинус. – Моя мать так делала.
– Проклятье. Я хочу пережить эту осаду вместе со всеми. Только – как?
При этих словах Гоблин слегка усмехнулся, словно у него уже имелась прекрасная идея. Они с Одноглазым переглянулись.
– Ребята, у вас что‑то есть?
– Пока – нет, – ответил Гоблин. – Надо бы тут одно испытание провести.
– Так что ж тянете?
– После совета. Нам нужна твоя помощь.
– Чудесно. Замечательно. Может кто‑нибудь сказать, что в городе слышно о нашем исчезновении?
Ведьмак кашлянул, прочищая глотку. Обычно он говорит мало, поэтому все сразу смолкли.
– Я вел наблюдение со смотровых площадок. Порой можно услышать разговоры. По‑моему, нашу репутацию исчезновение не улучшило. К тому же не думаю, что нам хоть кого‑то удалось обмануть. Говорят о нас немного, но никто не считает, что мы просто ушли. Думают, что мы сумели выкопать глубокую нору, натаскать туда уйму вина, баб и жратвы, а после скрылись туда сами. И назад не вернемся, пока все они тут не повымрут.
– Ребята, я уж, как мог, старался насчет вина, баб и снеди… Но получилась только нора, сами видите.
– Вода убывает, – откуда‑то из темноты сообщил Масло.
– Что?
– Верно, Мурген. Уже на пять футов ниже.
– Неужели из‑за затопления города такая разница? Нет? Тогда с чего она убывает?
Гоблин с Одноглазым обменялись значительными взглядами.
– Что у вас? – спросил я. – Выкладывайте!
– После того, как проведем испытание.
– Ладно. Что до остальных… О наших трудностях вам известно. Подумайте, как от них можно избавиться.

75

– Ну говорите, – обратился я к ведьмакам.
– Мы полагаем, – начал Гоблин, – с тобой что‑то проделали. Там.
Он мотнул головой в сторону холмов.
– Что? Что за шуточки? Я…
– Никаких шуток. Тебя не было долго. И ты изменился. Сколько припадков у тебя было после возвращения?
Я честно подсчитал:
– Только один. И то не наверняка. Когда меня похитили. Я ничего об этом не помню. Пил чай с Глашатаем – а после оказался на улице, где вы меня нашли. Представления не имею, как туда попал. Что‑то такое с запахом дыма да еще дверь, войдя в которую я оказался вовсе не там, куда шел… Еще смутно помню, как что‑то думал об обители боли.
– То есть тебя пытали.
– Это точно.
Синяки и ссадины сохранились по сию пору. Хотя я совершенно не помнил, о чем меня расспрашивали – если расспрашивали вовсе. Я подозревал, что ко всему этому приложили руку приятели Зиндху. Как и к покушению на Могабу.
Если так, то жизнь им сделается вовсе не в радость, когда Черный Отряд разыщет их.
– Мы наблюдали за тобой, – сказал Гоблин. – И поведение твое временами очень странно. Словом, мы хотим тебя усыпить, а после поглядим, удастся ли добраться до той части тебя, которая бодрствовала, когда все происходило.
– Я же ничем не смогу помочь.
– И не надо. Только не мешай.
– Точно?
– Уверен, – ответил Гоблин.
Голос его звучал весьма неуверенно.

Проснулся я на своем тюфяке, ничуть не отдохнувшим. Кто‑то отер мое лицо холодной, мокрой тряпицей. Я открыл глаза. В свете тощей свечи Сари казалась еще прекраснее, нежели обычно. Прекраснее, чем можно вообразить. Она продолжала отирать мне лицо.
Снова, точно с похмелья, трещала голова. Что они там со мной сотворили? По крайности, получил ли я удовольствие, за коим обычно следуют подобные боли?
То Тан принялся реветь. Он спал в корзине под моим письменным столом, замотанный в зловонное тряпье. Я, дотянувшись, взял его за руку. Он прекратил плач, почувствовав человеческое прикосновение, и больше не взывал к матери.
Я поднял другую руку и нащупал ладонь Сари. Она мягко отняла ее. Она так и не сказала ни слова. Я даже ни разу не слышал, чтобы она разговаривала с детьми.
Я огляделся. Тай Дэй куда‑то ушел. Странно; мне казалось, я скорее от собственной тени избавлюсь. Тай Дэй даже в темноте со мной…
Я приподнялся, пытаясь сесть, но Сари удержала меня легким прикосновением пальцев. Я был слишком слаб, дабы что‑либо предпринимать. А уж голова, казалось, распухла вдвое против прежнего.
Сари подала мне вырезанную из дерева плошку с чем‑то пахнущим столь едко, что у меня заслезились глаза. Наверное; что‑то из снадобий с родных болот нюень бао. Я выпил. На вкус оно оказалось еще мерзостней.
Сари продолжала отирать мое лицо. Меня затрясло. Боль исчезла. Тело расслабилось, вернулись силы, даже настроение улучшилось. Надо же – хорошая штука. Наверное, специально приготовлена такой мерзкой на вкус и запах, иначе люди постоянно бы ее пили.
Мы долго смотрели друг на друга, ничего не говоря, но одновременно достигнув решения, коего разумы наши не сумели тогда распознать. На миг перед моим мысленным взором появилась Хонь Тэй. Старуха укоризненно улыбалась…
На этот раз я сел и даже ухитрился улыбнуться. Невольно.
– Ладно, дела не ждут.
Сари покачала головой и выудила из корзины под столом То Тана. Тот давно и отчаянно нуждался в перемене пеленок.
Сари слегка дернула меня за палец.

– Да я уж двадцать лет этого не делал.
С тех самых пор, как, еще мальцом, пеленал младших братишек‑сестренок.
– Кончай визжать, поросенок. Пора бы уж привыкнуть к солдатской жизни.
То Тан взглянул на меня большими, серьезными глазищами. Слов он, конечно, не понимал, однако тон уловил.
Мы обмыли его и перепеленали – тряпками, которых постеснялся бы и нищий. Я сказал Сари:
– Пойду‑ка прирежу кого‑нибудь и добуду мальцу одежку получше.
Она едва ощутимо положила руку мне на предплечье, удерживая меня.
– Шучу я, милая. Со мной еще не такого наслушаешься. Я не в буквальном смысле говорил. Мне нужно идти, заниматься делами.
Я медленно вышел в коридор. Ноги тут же промокли. Сари пошла следом за мной. То Тан оседлал ее левое бедро. Почти сразу навстречу нам попался Бадья. Покачиваясь, словно пьяный, он явно направлялся поспать.
– Ты Гоблина с Одноглазым не видел?
– Они со всей своей волшебной амуницией поднялись наверх. В большую смотровую.
– Спасибо.
Не успели мы отойти и на пять футов, Бадья окликнул меня:
– Лонго говорил тебе, что вода в катакомбах прибывает?
Я со вздохом покачал головой, прислушиваясь к урчанию пустого желудка и гадая, смог ли кто‑нибудь приготовить хоть какой‑то еды, затем побрел сквозь лабиринт к лестнице, которая должна была привести меня к Гоблину с Одноглазым.
Может, от дневного света полегчает. Если только хватит сил туда забраться. Как давно я не видел солнца…

76

И еще некоторое время не увижу.
Сари подала мне То Тана, прежде чем пролезть сквозь дверь‑ловушку. Он снова заснул. Наверное, младенцы, медленно умирающие от голода, всегда много спят.
Снаружи был день, однако небо заволокло тучами. Лил дождь. Ведьмак, развернув кресло задом наперед, сидел в нем, сложив локти поверх спинки, и угрюмо смотрел вдаль.
– Давно дождь? – спросил я.
– День. А может, три…
– Воды много собрали?
– Уж сколько смогли.
– А эти двое что поделывают?
Гоблин с Одноглазым сидели на полу посреди комнаты, скрестив ноги, подальше от сырости, проникающей сквозь окна, и не удостоили меня даже взглядом.
– Ворожат там чего‑то… Не мешай им, а то еще за ногу тяпнут.
– А кто вякать будет, без ушей останется, – буркнул Одноглазый.
Смотровая комната имела окна на все четыре стороны. Я подошел к наибольшему.
Дождь был, конечно, не таков, как наш северный «землерез», однако довольно сильный. Сквозь струи его я едва мог различить смутные очертания холмов. А до поверхности воды было рукой подать. Несмотря на дождь, она держалась низко. Серый цвет ее говорил о том, что в воде полно всякой заразы.
Вдали виднелся плот, так нагруженный людьми, что бревна почти целиком ушли в воду. Мужчины осторожно гребли обломками досок, направляя его к берегу.
Одно за другим, я обошел все окна, рассматривая город. То, что наши таглиосцы находились там, где было приказано, немало меня порадовало.
– Ага, держат порядок, – согласился Ведьмак. – Вот и оставили их в покое.
– Могаба?
– Да – все. Бои‑то идут почти непрерывно.
Улицы с переулками превратились в каналы. Повсюду плавали трупы. Вонь стояла – всепоглощающая. Но уровень воды оказался ниже, чем я полагал. Из восточного окна была видна цитадель. Наверху, невзирая на погоду, торчали нары. Расхаживая по парапету, они присматривались к нашей части города.
Ведьмак заметил, что я наблюдаю за ними.
– Боятся нас. Думают, когда‑нибудь мы к ним в гости заявимся.
– Правильно думают.
– Суеверны они. Бояться таких недомерков, как Гоблин с Одноглазым…
– Что наглядно демонстрирует нам, как опасно даже малое невежество.
– Я все слышал, – проворчал Одноглазый.
Все, что я мог сказать об их занятии, – они вроде как в кости играли, только правила были непонятные. Мне куда больше нравится, когда они создают уйму огня и расшвыривают по сторонам, сокрушая все вокруг. Разрушение – это нам понятно и доступно…
Сари явно устала держать То Тана, и я взял его к себе. Она благодарно улыбнулась.
Одноглазый с Гоблином, прервав игру; переглянулись друг с другом, а после и с Ведьмаком.
– Ребята, вы что там делали? – спросил я.
– Убедились, что мы правы.
– Да? Небось в первый раз… А насчет чего, позвольте узнать?
– Насчет того, что в голову тебе кое‑что вложили.
Меня пробрало холодом. До дрожи. Кому такое понравится?
– Кто? И как?
– «Как», мы наверняка не выяснили. На это несколько способов есть. И потом, куда как интереснее, «кто» и «что».
– Так выкладывайте.
– «Кто» – это Госпожа. А «что» – уверенность в том, что ее там, в холмах, нет.
– Чего‑чего?!
– Ну, точно выяснить трудно, особенно когда тут все мешают, но наверняка там заправляет Госпожа с таглиосцами. Их лагерь – по ту сторону холмов, близ северной дороги. А патрули южан, что мы видели, это – вспомогательные части, которые доставляют ей сведения.
– Ну‑ка, еще раз.
Гоблин пересказал все заново.
– Вы идите, ребята, – сказал я, выслушав его. – А я тут, в уголке, посижу и подумаю.

77

Когда мы с Сари вернулись, дядюшка Дой с Тай Дэем были уже дома. Они хмуро взглянули на нас, но не сказали ни слова. Хонь Тэй все еще правила семейством Кы. Тай Дэй принял у меня своего сына, малыш тут же посветлел лицом.
– Мои люди – не грибы, Знаменосец, – сказал дядюшка Дой. – Больше они не вынесут такой жизни. Вы, Каменные Солдаты, были без меры щедры и не давали повода к недовольству, однако беды в конечном счете не миновать. Раненая скотина бодает даже доброго хозяина.
– Мы выберемся отсюда раньше, чем я думал. – Настроение мое было пакостным. Мне дико хотелось разложить Госпожу и выдрать как следует. – Я уже приказал начать подготовку.
– Судя по голосу, ты зол.
– Это точно.
Госпожа воспользовалась мной ради политической игры с Могабой, нимало не заботясь о благе Отряда. В дверь заглянул Лонго.
– Тебе передали, что катакомбы заливает?
– Бадья мне сказал. Когда эта превратится в серьезную проблему?
– Дня через четыре или пять. Может, и позже. Если только бреши не расширятся.
– Мы уже уйдем. Твои братья – с Одноглазым, в большой смотровой. Сходи узнай, как они там.
Лонго, пожав плечами, ушел, ворча на ходу в предвкушении долгого подъема.
– Кто теперь говорит за нюень бао? – спросил я.
– Мы еще не сделали выбора, – отвечал дядюшка Дой.
– Поторопиться можете? К нам идет таглиосский генерал по имени Ланор Бонхарж, который стоит во главе освобожденных рабов и дружественных таглиосцев с джайкури. Нам для планирования эвакуации нужен представитель от нюень бао. – Дой хотел было что‑то сказать, но я продолжал: – Похоже, Хозяин Теней больше не стоит у нас на пути, только нам об этом никто не позаботился сообщить. Наши так называемые друзья по политическим причинам сделали за нас всю работу. Мы можем уйти из города в любое время – и уже не первый день.
Грех нашей неосведомленности я полностью свалил на Гоблина с Одноглазым. На ведунов вообще можно свалить все, что хочешь, и люди поверят.
Сари пыталась приготовить пищу из того, что у нас имелось. Когда она проходила мимо, я коснулся ее руки. Она улыбнулась.
– Это, должно быть, последний раз, – сказал я. – Больше уж, наверное, не придется.
Была у меня такая надежда.
Но я ошибся.
На все необходимо время.

Ланор Бонхарж, гуннит высшей касты, спустился вслед за мной в подземелья. Он был и удивлен, и потрясен. Деджагор и сверху‑то выглядел страшновато, но убожество подземелий далеко превзошло самые худшие его предположения. Мы переговорили. Дядюшка Дой говорил от лица нюень бао. Наконец торги закончились, согласие было достигнуто, планы – выработаны, и подготовка к эвакуации пошла полным ходом.

78

Под покровом ночи и ливня Черный Отряд, крадучись, перешел по шатким временным мосткам на лестницу, ведущую на стену, и присоединился к таглиосцам Аль‑Хульской роты. Затем, пустив вперед Гоблина, мы прошли по стене и захватили Северные Ворота и барбикен. Сонные чары Гоблина предельно облегчили задачу. Из наших никто не получил ни царапины.
Прежде чем последнее тело шлепнулось в воду с наружной стороны стен, Гоблин, я и еще кое‑кто из Старой Команды уже шли брать Западные Ворота с барбикеном. Захватив ворота, мы выйдем из города, не будучи замечены людьми Могабы.
Лофтус с братьями принялись за работу, начав со средней из трех башен, расположенных на стене между воротами. В отличие от стены, которая была цельной, башни внутри были полыми, дабы арбалетчики изнутри могли вести обстрел. Первым делом ребята проделали дыру наружу – с этажа, находившегося близ уровня воды.
Нюень бао вытащили наверх остатки продовольствия, а женщины на последнем топливе таглиосцев готовили еду на всех. Нужно было восстановить силы: большинство наших превратились в ходячие скелеты.
На следующее утро нары с верхушки цитадели не заметили ничего нового по сравнению со вчерашним днем. Разве что дождь шел не так сильно. Правда, они не получили сигналов с северного и западного барбикенов, но это их, похоже, не обеспокоило.
– Что‑то ворон не стало, – отметил Гоблин, когда начало смеркаться.
– Поели, наверное, всех.
Вновь наступила ночь, и вновь все принялись за работу. Буханье молотов и всплески падающих в воду кусков кладки были слышны на весь город, но никто не мог видеть, что мы делаем, и ничего не было заметно, когда солнце снова взошло. Разве что исчезло несколько брошенных домов.
Вода в озере продолжала понемногу спадать. Погода все так же оставалась дождливой.
Плоты, построенные нашими столярами, находились снаружи, вдоль стены. В дело пошло все, обладавшее хоть какой‑то плавучестью. Даже случайно подвернувшийся под руку пустой пивной бочонок.
К вечеру нам доставили еще немного дерева: Могаба послал людей на трех плотах к Северным Воротам выяснить, отчего с барбикена не отвечают на его сигналы.
Правда, нашу засаду заметили с цитадели, и больше Могаба не разбрасывался ни людьми, ни материалами.

Лофтус с братьями заявили, что плоты лучше всего строить узкими и длинными: так потребуется больше гребцов при меньшем сопротивлении воды. Работая на глубине в три фута, трое братьев и несколько сноровистых таглиосцев ладили плоты один за другим. Израсходовав все материалы, что удалось отыскать, они соорудили сорок один плот. Выходило, что флот наш может перевезти за раз семь сотен человек, более пяти из коих можно будет оставить на берегу, тогда как остальные отгонят плоты назад и в ту же ночь переправят следующую партию.
Значит, за ночь мы сможем переправить около двух тысяч человек. Этого достаточно, чтобы твердо закрепиться на береговом плацдарме. Насколько дружественна обстановка на берегу, мы наверняка знать не могли.
Задачка… Количество тех, кого следовало переправить незаметно, оказалось больше, чем я предполагал. У меня были сорок человек Старой Команды, более шести сотен нюень бао и уйма таглиосцев, освобожденных рабов и джайкурийских добровольцев.
Ланор Бонхарж желал переправить почти тысячу человек с иждивенцами. Итак, всех в одну ночь вывезти не получалось.
– Вот что надо сделать, – предложил Одноглазый. – В первую ночь вывозим только одну партию. Всех понемногу, чтобы не лезли по головам и не устроили панику. Из каждой группы отобрать пропорциональное количество – и все дела. Споров не возникнет. Эти пять сотен пусть сооружают лагерь. Плоты – пригнать назад и привязать. А на следующую ночь, двумя ходками, вывезти всех остальных.
– Да ты у нас гений, – сказал я. – Ты либо Гоблин тоже поедете. Просто так, на всякий случай.
– Нет нужды.
– Это почему?
– Опасности почти нет.
– Тогда и лагерь укреплять не стоит. Можно послать вперед нюень бао и иждивенцев.
– Шуму будет…
– Из‑за детей, женщин и стариков? Ничего подобного. Таглиосские иждивенцы тоже поедут. Хотя за джайкури нужен глаз да глаз, а то к нам весь город выстроится в очередь. Мы прикинем, сколько тут всего осталось народу, и после пригоним побольше плотов.
Порешили, что с первой партией отправятся тридцать таглиосцев, пятеро ребят из Черного Отряда и пятнадцать воинов нюень бао. Значит, на берегу будет пятьдесят бойцов.
Дядюшка Дой разворчался по поводу нашего плана – потому как целую ночь не сможет присматривать за всеми своими.
– Мне все понятно, Солдат Тьмы.
– Что, мы снова к этому вернулись?
– Ты оставляешь наших воинов в заложниках.
– Если хочешь, плыви и ты. Вас здесь больше, чем нас. Бери плоты, и – вперед.
Он злобно нахмурился:
– Всего‑то одна ночь, дядюшка. К тому же пятнадцать твоих воинов поплывут с ними. В числе этих пятнадцати можешь и сам ехать.

Ни Одноглазому, ни Гоблину ехать не хотелось.
– Этой ночью не поплыву! – заявил Одноглазый.
– И я не поплыву! – возразил Гоблин.
У них был тот самый, ласочий, вид, с коим они обычно мудрили над колодой карт, когда им подходил черед сдавать.
– Это почему?
Они переглянулись, словно сговариваясь облапошить простака.
После того, как Гоблину не удалось убедить меня в своем альтруистическом стремлении спасти мир от Могабиных подлостей, Одноглазый сказал:
– Мне там угрожает опасность. Эта тварь из Арчи, Лиза Делла Бовок, имеет зуб на нас с тех пор.
– Кто‑кто?
Мне это имя ни о чем не напоминало.
– Лиза Бовок. Из Арчи. Ну, что с Каштаном Шедом была. Меняющий Облик взял ее в ученицы, после того, как Отряд отправился в поход. Когда мы Меняющего кончали, она тоже была там, только Старик наш ее упустил. И теперь она здесь, прячется и ждет, когда можно будет свести счеты. Уже раза два пробовала.
– Что ж ты не сказал мне раньше?
Когда в голосе Одноглазого появляется этакая патетика, толика здорового скептицизма не помешает, о чем бы ни шел разговор.
– Прежде это не представляло затруднений.
Что толку с ними спорить? Эта парочка, несомненно, где‑то неподалеку припрятала награбленное и не желает оставлять его без присмотра. И еще пуще каждому из них нежелательно оставлять другого наедине с добычей.
– Ладно, – сдался я. – Будете пытать счастья вместе со всеми.

Бонхарж, дядюшка Дой, Одноглазый и Гоблин пристально смотрели на меня.
– Но мне же нельзя тянуть.
Одноглазый хмыкнул:
– Может, и нельзя, но ты сам говорил, что жребий тянут все.
Я еще не вытащил свой. Беда была в том, что результат мог выйти только один: в кувшине остался лишь один камень. Отряду предназначались пять черных, а вытащили до меня всего четыре.
Значит, мне придется ехать с первой партией.
Но отчего это у друзей моих закадычных такие довольные рожи?
– Давай тащи свой камень – и ступай собираться, – посоветовал Гоблин.
Не сплутовали же они при жеребьевке, верно? Конечно же, они у нас – образцы добродетели…
– Может, кто хочет купить?
Я поднял свой черный камешек над головой.
– Брось, Мурген, – сказал Одноглазый. – Мы и сами тут управимся. Не впервой.
– Это – с вами‑то во главе?
Как‑то неудобно получалось – уплывать, оставляя всю нашу братию в городе.
– Собирай манатки – и отчаливай! – снова рыкнул Гоблин. – Через час уж стемнеет.
Дождь моросил до сих пор. Стемнеет и вправду рано, хоть и не настолько, чтобы успеть сделать два рейса и незаметно привести плоты обратно. Проклятье…

Сари сгибалась под грузом нашего барахла да еще шести фунтов бобов и риса в придачу. Я тащил узел с шатром нюень бао, одеялами и прочим скарбом, каковой мог пригодиться в полевых условиях. Да еще То Тан устроился верхом на моем бедре. Хотя он‑то был самым тихим мальцом из всех, что мне довелось видеть.
Тай Дэй вытащил белый камешек.
Что ж, буду наслаждаться его отсутствием.
Мы выбрались из подземелий, спустились по лестнице, перешли на стену, поднялись наверх и, пройдя вдоль стены, оказались в средней башне. Больше сил ни на что тратить не хотелось.
На моем плоту, кроме меня и Рыжего, были одни лишь нюень бао, терпеливо дождавшиеся своей очереди. Ребята, работавшие в башне при свете крохотной светильни, тоже проявляли завидное терпение.
– Осторожней, – предупредил Клетус, когда я ступил на плот и начал принимать детей. – Я тебе, командир, подобрал понадежней; только вес распределяйте равномерно, не то перевернетесь. Госпожа…
Он помог Сари. Она приняла его любезность с ослепительной улыбкой.
– Спасибо, Клет. До завтра.
– Ага. Вы там мясца раздобудьте. И девочек.
– Поглядим.
– Встань на колени. Так центр тяжести будет внизу, и эта штука устойчивее станет.
Я оглядел плот. Мы были готовы к отплытию.
На борту находились шестеро мужчин нюень бао. Эти будут грести, и пятеро из них погонят плот назад. Кроме них да еще одного старикана лет пятидесяти, мы с Рыжим были единственными взрослыми мужиками на борту. С нами плыли пятнадцать или шестнадцать ребятишек и семь‑восемь женщин. Плот был переполнен, однако нюень бао – тяжесть невеликая. Я было вызвался помогать грести, но нюень бао тут же разучились понимать по‑таглиосски.
– Хотят – пусть надрываются, – сказал Рыжий. – Чего дрыгаться…
– Верно. Только – тихо. Мы вроде как незаметно уплыть хотим.
Нюень бао оказались гребцами умелыми. Что, учитывая их происхождение, не удивительно.
Они работали тихо, как пушинки падают. Однако плот быстро устремился вперед. Плоты, ушедшие раньше с таглиосскими гребцами, не только производили уйму шума, но и двигались медленно. Один из наших гребцов еле слышно шепнул что‑то, и плот свернул вправо, обгоняя идущие впереди.
Выбраться из города украдкой явно не получалось. Плескали весла; ворчали, гремели, кашляли люди, а порой и плоты сталкивались. Но подобный шум доносился с озера каждую ночь, да и дождик его малость приглушал. Мы, конечно же, двинулись напрямик, прочь от города. Свет в нашей башне‑пристани служил нам маяком.
Наверное, мои гребцы не очень внимательно следили за ним. Мы уклонились от общего курса и потеряли остальных из виду.
Кто‑то зашипел.
Весла застыли в воздухе. Даже детский лепет стих – матери прикрыли рты детей ладонями, а самым маленьким дали грудь.
Я ничего не слышал.
Мы ждали.
Сари слегка коснулась моего предплечья, подбадривая меня.
Затем послышался плеск. Кто‑то плыл впереди по курсу, причем гребли довольно шумно… Но этот плот шел нам навстречу!
Рановато…
Плеск сделался громче.
Встречный плот подошел так близко, что нас, казалось, неизбежно должны были заметить, несмотря на дождь и темноту.
На встречном плоту кто‑то негромко заговорил – просто сказал несколько слов, причем с явной злобой. На языке Джии‑Зле… Я в свое время выучил, может, слов двадцать, и среди произнесенных только что знакомых не оказалось.
Но перевода не требовалось. Я узнал голос.
Говорящим был Могаба.
Днем мы не видели, чтобы он покидал город. А с северного и западного барбикенов просматривалась большая часть озера.
Значит, его не было по крайней мере с прошлой ночи. Что, в свою очередь, объясняло, отчего он никак не отвечал на захват барбикенов.
Что же он мог делать там, среди холмов?
Плот с нарами скрылся в темноте. Мы продолжали плаванье. Я оставался в задумчивости, пока плот не ткнулся в берег и меня не швырнуло вперед.
Тогда мы с Сари взяли То Тана, вещи и ступили на сушу. Ребенок спал на руках тетки, точно в лучшей царской постели.
Через несколько мгновений я обнаружил, что спутники мои, хотя и ни слова не понимают по‑таглиосски, ждут, что я буду возглавлять их и далее. Несомненно, то было решение дядюшки Доя, и действовать оно должно было лишь до его прибытия.
– Рыжий, командуй обустройством лагеря.
По пути мы вернулись на общий курс и высадились там же, где и все прочие. Те, как и мы, наслаждались чудесным избавлением от ужасов Деджагора.
Но житье под открытым небом, в дождь, да еще посреди ночи, благостному настроению не способствовало.
– Шевелись, люди! Нельзя просто так здесь торчать! Начинайте ставить шатры.
Мы взяли с собой шатры нюень бао, которыми те пользовались во время паломничества. В шатры эти были завернуты и одеяла, чтоб остались сухими.
– Кто‑нибудь соберите хвороста и разводите костры!
В такую погоду это, пожалуй, проще скомандовать, чем выполнить…
– Бубба‑до! Бери людей, сооружайте ограду. А ты… Джоро? Так тебя звать, сержант? – То был один из таглиосцев. – Организуй патрули. Давай‑давай! Как знать, нет ли здесь кого желающего нашей смерти?
Ну в такой холод и мокреть, да если еще устал, как пес, и смерти не очень‑то забоишься…
Сам я был вымотан до предела, но заставлял себя подавать людям пример. Сари помогала мне, не отставая ни на шаг. Пока я орал и командовал, мы по очереди приглядывали за малышом. Я имел вид того самого крупного исторического громилы, Хромбака Грозного, что командовал своими ордами, держа на руках вонючего младенца.
То Тан – пацаненок хороший, но и ему пеленки менять надо…
Вскоре все были приставлены к делу. Наконец палатки были поставлены, хворост собран, огонь добыт, и мы развели костры, чтобы вскипятить воды и сварить риса. Вода была дождевой, ее собрали при помощи нескольких шатров. За это время все успели вымокнуть до нитки.
Мы даже отослали несколько вязанок хвороста в город, с возвращающимися плотами. Пусть и друзья наши себе чего‑нибудь приготовят…

79

Мы так долго жили в самом мерзейшем убожестве, что эта ночь была просто еще одной из привычных трудностей. В то же время у нас была какая‑никакая крыша над головой, какая‑никакая еда и тепло. Затем начался рассвет, а дождь почти прекратился. Мы с Сари и То Таном забрались в шатер и закутались в одеяла. В кои‑то веки я был почти счастлив.
Этот То Тан – замечательный мальчишка. Почти все время молчал, как и Сари, хотя, если ему что‑нибудь надо, мог устроить страшный скандал. Впрочем, когда мы устраивались в шатре, он даже не проснулся. Впервые за прошедшую неделю животишко его был полон.
И мой – также.
Мне удалось прекрасно проспать целых четыре часа, пока не пришла беда.
Поначалу она приняла облик Кы Готы. Я не видел ее с тех пор, как дядюшка Дой уговорил ее переехать из моей комнаты. И, надо сказать, соскучиться как‑то не успел.
По причине сна я пропустил тот момент, когда она рывком отдернула полог шатра. А когда я проснулся, она уже плевалась и тараторила на нюень бао и жутко исковерканном таглиосском. Разбуженная Сари сидела среди одеял с раскрытым ртом и слезами на глазах.
То Тан заплакал.
Слезы ребенка проняли даже Кы Готу. Несмотря на злобный характер, она была доброй бабушкой. В душе. В самой ее глубине. Она заговорила с малышом. Ласково!
Тут подоспел Рыжий:
– Мурген! Может, ее назад в озеро отправить?
– Что?
– Она только недавно выбралась из воды. Сказала, кто‑то пытался ее убить. Наверное, с плота спихнули. И сдается мне, она сама виновата.
– Это точно. – Сари удивленно уставилась на меня, забыв даже про слезы на глазах. – Однако неладно выйдет – ведь почти родня…
– Э‑эх…
Рыжий удалился, покачивая головой.
Раздраженная, Сари принялась что‑то объяснять матери на языке жестов. То Тан, разглядывая бабушку, усердно сосал большой палец. Я глубоко вздохнул и шепнул ему:
– Иди к своей нана . Покажи, как умеешь ходить.
Он, конечно, не понял меня, зато Кы Гота поняла и протянула к нему руки.
Насколько я могу судить, То Тан – единственное существо на всем белом свете, питающее к Кы Готе добрые чувства. Он заковылял к ней, и бабушка его мигом забыла о сырости, холоде и усталости.
Сари сердито взглянула на меня. Я пожал плечами и ухмыльнулся.
– Ему снова надо менять пеленки.

Рыжий вернулся, когда я наблюдал за городом. Над нашими кварталами клубился дым…
– Мурген, Бубба‑до только что захватил чужой патруль! Он сказал, что они знают о нашем присутствии. Они пробирались к лагерю. Этот тип, Лебедь, с ними.
– Значит, Одноглазый прав. Кого‑нибудь ранили?
– Пока что нет.
– Хорошо. Прекрасно. Лагерь они успели увидеть?
Нюень бао здорово замаскировали наш лагерь. Со стороны он, конечно, заметен, но, сколько там народу, не понять.
– Я думаю, они просто видели дым. Нападение Буббы‑до их жутко удивило.
– Они видели его?
– Да.
– Плохо. Ну может, не разглядели. Ладно. Что сделано, то не вернуть. Оставайся здесь.
Я отправился к Сари и ее матери.
Завидев меня, Кы Гота раскрыла было рот.
– Цыц! – рыкнул я. – У нас беда. Кто может говорить от лица нюень бао?
Старуха усадила ребенка на землю, поднялась и сощурила подслеповатые глазки.
– Там Дак! – крикнула она.
На зов обернулся дряхлый старик. Несмотря на преклонный возраст, он тащил к кострам громадную вязанку хвороста. Кы Гота властно поманила его пальцем. Старикан заспешил к нам, приволакивая ноги.
Я поднялся ему навстречу.
– Здрав будь, отче! Я – тот, с кем решал дела Глашатай!
Говорить я старался погромче и помедленнее.
– Я пока не глух, мальчик. И не слеп.
Его таглиосский оказался ничуть не лучше моего.
– Замечательно. Тогда – к делу. Нас обнаружили. Мы не можем знать, каково отношение этих солдат к вашему народу. Если они в дурном расположении духа, я мало чем смогу вам помочь. Ваши воины ходили в разведку. Вы можете скрыться?
Он взирал на меня около двенадцати секунд. Я не отводил взгляда. Сари подошла и встала рядом со мной. Позади, играя с бабушкой, заливался смехом То Тан. Старик перевел взгляд на Сари. На какое‑то мгновение он, казалось, заглянул в прошлое – и вздрогнул. Лицо его сделалось еще более непроницаемым.
– Можем.
– Замечательно. Тогда прячьтесь, пока я там разбираюсь. – Я ткнул большим пальцем за спину, в холмы. – Я оповещу Доя, он найдет вас.
Там Дак продолжал мерить меня холодным взглядом. Нет, вовсе не враждебным – непонимающим. Я вел себя не так, как полагалось настоящему чужаку.
– Удачи.
Я повернулся к Рыжему:
– Дела вот какие: нюень бао надо спешить, а я пойду с Лебедем. Пошатаюсь по их лагерю, погляжу, что к чему. Присмотри, чтобы нюень бао скрылись, а потом сделай вид, что все это приготовлено к прибытию наших.
Старик внимательно вслушивался в каждое слово.
– Если кто спросит, – продолжал я, – этих людей здесь никогда не было.
– Но…
– Выполняй. Большую часть провизии пусть забирают. Нас шайка Госпожи подкормит.
Я очень на это надеялся.
Рыжий взглянул на Сари. Похоже, все считали ее причиной всего, что я делал!
– Ну, ты у нас командир… Мне во все это вникать не положено. – Он пожал плечами. – А ей как объяснишь?
– Никак.
Я отправился туда, где Бубба‑до держал в осаде патруль Лебедя.
Сари двинулась за мной, задержавшись лишь, чтобы подхватить на руки То Тана.
– Оставайся здесь, – сказал я.
Она непонимающе смотрела на меня, словно внезапно оглохла. Я сделал несколько шагов. Она двинулась за мной.
– Ты должна остаться со своими.
Слегка улыбнувшись, она покачала головой.
Хонь Тэй явно была не единственной ведьмой в этом семействе.
– Кы Гота…
Что тут началось!
– Ты! Солдат Тьмы! Ты рушить ее, теперь это не хватит тебе хорошо? Жестокий ведьма быть моя мать, но…
Дальше ее лопотанье сделалось совсем непонятным, но тише от этого не стало. Я взглянул на Там Дака. Тот был все так же непроницаем, однако я мог бы поспорить на собственное место на небесах, что он едва удерживается от смеха.
– Ну ладно. Рыжий! Выясни, что принадлежит Сари, и проследи, чтобы все это осталось в нашем шатре. Идем, женщина.

80

– Не удивительно, что ты вернулся, – пробормотал Лебедь, едва завидев меня.
– Руки не тяни, очаровашка. Эй, кто там есть из нюень бао! Повидайте Там Дака, это важно! Таглиосцы, ступайте к Рыжему из Черного Отряда! – Я обратился к Лебедю. – Вот и все. Мы выставили нескольких стрелков. Так, на случай чего.
Он отвел взгляд от Сари.
– Эх, жаль. Вляпался ты, значит, в это…
У него хватило учтивости высказать свое замечание по‑форсбергски.
– Это точно. Что тут творится? Я проснулся наутро после того, как мои ведьмаки испытывали меня, и узнал, что кое‑кто, оказывается, порылся в моей голове и перемешал память. Я узнал, что вернулся в эту адскую кухню охотиться на крыс и драться с людоедами, тогда как, так сказать, друзья мои сидели тут и ни звуком не намекнули, что Тенекрут мертв.
Лебедь тупо воззрился на меня:
– Но… Ты же об этом знал, Мурген! Ты же был здесь, когда мы кончили этого ублюдка. И после еще неделю здесь ошивался!
– Убили?
Солнце клонилось к закату.
– Так это не ты настоял на возвращении? Она сказала, что…
– Нет, не я. Когда я обнаружил себя на пути обратно, то думал, что бежал от Хозяина Теней. И был совершенно уверен, что никого из вас не нашел…
Чем больше я старался разобраться в ситуации, тем сильнее все запутывалось.
Кто‑то закричал на языке нюень бао. Значит, бойцы мои не подчинились приказу. Другой голос позвал по‑таглиосски:
– Господин Мурген, подойди к нам, пожалуйста!
– Я не знаю, что там у них, – сказал я Лебедю. – Но ты лучше не двигайся с места. Они – народ нервный.
– Делать мне больше нечего…
– Я – серьезно. Они жутко всего боятся. Если б ты эти месяцы прожил в Деджагоре, то понял бы.
Поднявшись по пологому склону, я увидел таглиосца, присевшего в какой‑то скрюченной позе рядом со стоявшим на коленях нюень бао лет пятнадцати. Мальчишка указал вдаль, горя желанием первым сообщить дурную новость.
Над Деджагором поднимался новый столб дыма. Насколько я мог судить, как раз над северным барбикеном. Похоже, там шел бой.
Лиловая вспышка подтвердила, что и Одноглазый с Гоблином не сидели сложа руки.
Очевидно, Могаба пытался отвоевать барбикен.
Над Западными Воротами тоже видны были сполохи.
– Чтоб его, этого Могабу… Спасибо, ребята. Хотя мы все равно ничем не можем помочь. – Я от души надеялся, что Гоблин с Одноглазым как следует всыпят Могабе. – Идите теперь в лагерь. Дела не терпят.

Госпожа находилась в отлучке. Нож, оставленный за старшего, просто сидел на месте да подбирал беженцев из Деджагора, не позволяя им вернуться в город и разнести слухи о Тенекрутовой гибели. В этом он сам признался.
– Она так велела.
В отличие от всех прочих в лагере, он остался равнодушен к Сари.
– Ее счастье, что уехала, – буркнул я. – Я бы ее так выдрал…
Раз уж ничего больше не происходило, я просидел с ним, Лебедем и Мотером дотемна. Кто‑то приволок То Тану щенка, чтоб было с кем играть. Наконец я сказал:
– Ну что ж, пойдем‑ка мы к своим. А то уже небось беспокоятся.
– Не выйдет, приятель, – сказал Мотер.
– Она сказала: без всяких исключений, – согласился Нож.
Вся теплота отношений разом улетучилась. Я объяснил каждому в отдельности, что подумают нюень бао. Мотер с Лебедем отвели взгляды. Нож почти не колебался.
Сари, казалось бы, не тревожилась. Наверное, после Деджагора трудно себе представить, что может обернуться и хуже.
Она даже улыбалась:
– Загон‑то тот еще не снесли?
Эту часть предыдущего визита я помнил прекрасно.
– Мы тебя поудобней устроим, – посулил Нож.
– Я тебе покажу твою спальню, – вызвался Мотер.
Когда мы отошли подальше, Лебедь, полагая, что нам уже ничего не слышно, сказал:
– Видал? Жутковатая дамочка…
Я взглянул на Сари. Она тоже слышала его слова, но лицо ее не сказало мне ничего.
Если Нож и ответил Лебедю, то он говорил значительно тише.
А я все разглядывал Сари, гадая, что такого жуткого увидал в ней Лебедь.

81

Шатер нам выделили вполне достойный. Должно быть, он принадлежал тенеземскому офицеру среднего ранга. Значит, гости мы – достаточно почетные… К шатру прилагался еще человек, отвечавший за наш комфорт и доставивший ужин. Фуражировка в войсках Ножа явно проходила успешно. Я поел так, как давно уж не удавалось.
– Чего я хочу больше всего на свете, – сказал я нашему денщику, имени коего так и не запомнил, – так это вымыться.
Сари подкрепила мои слова улыбкой, которая наверняка могла бы расплавить пластины доспеха. К идее она отнеслась с энтузиазмом.
– А то так грязью зарос, что даже блохи мои – все в коросте.
Должно быть, высшее начальство чувствовало себя здорово виноватым передо мной. Через час появились несколько солдат, притащивших где‑то позаимствованную каменную поилку для лошадей. С ними пришли еще люди, принесшие ведра с горячей водой. Я сказал Сари:
– Мы, наверное, умерли и родились заново князьями.
Шатер был достаточно велик, дабы вместить поилку и ведра.
И после этого даже осталось свободное пространство! Тут появился и Лебедь:
– Ну как?
– Если бы там не дрались насмерть мои друзья, согласился бы и на пожизненное заточение.
– Не боись, Мурген. Все утрясется.
– Я знаю. Знаю. Только не всем понравится, как оно утряслось.
– Что да, то да. Доброй ночи.

Ночь и вправду оказалась доброй. Начиная с принятия ванны Сари ясно показала, что определяет наши отношения именно так, как все и опасались – или же подозревали. Я не уставал изумляться ее способности объясняться без слов, а также и тому, что такой цвет красоты мог распуститься среди всего этого ада, не сдавшись на милость ночи.

Я проспал долго и спокойно, как не спал уже много месяцев; Быть может, некая часть меня просто подала в отставку и ушла. Проснулся я лишь от пригоршни воды в лицо.
– Что такое?
Я приподнял веко – и тут же вскочил. Сари села в постели.
– То Тан? Ты что творишь, поросенок?
Ребенок, перегнувшись через край поилки, шлепал ладонью по воде. Взглянув на меня, он разулыбался и пролепетал нечто вроде:
– Дада .
– Что происходит?
Сари пожала плечами. То Тан снова сказал свое «дада» и заковылял к выходу из шатра.
Там‑то, снаружи, все и происходило. Я сгреб свои одежки, быстро облачился в них и высунулся посмотреть.
– Какой урод вас сюда пропустил?
Возле шатра, положив мечи – спасибо, хоть в ножнах! – на колени скрещенных ног, сидели Тай Дэй с дядюшкой Доем. Как раз в этот момент подивиться на них подошла толпа таглиосцев. Судя по всему, они сидели там недолго. И позволения войти в лагерь отнюдь не испрашивали.
Тут появились и Мотер с Лебедем.
– Прошлой ночью переправилась лишь одна группа, – сообщил мне дядюшка Дой. – Черные напали на нас. Много раненых. Множество плотов повреждено. Но их солдаты не хотят драться, а многие просили позволения присоединиться к Бонхаржу.
– Что это за типы? – требовательно спросил Лебедь. – Как они сюда попали?
– Члены нашего семейства. Я так и знал, что они проберутся ко мне. Они это могут. Очевидно, ограждение у вас ни к черту не годится.
Нож крикнул что‑то издали.
– Э‑э, – с досадой протянул Лебедь. – Что ж теперь?..
С этими словами он потрусил прочь.
Мотер окинул взглядом Тай Дэя с дядюшкой, пожал плечами и пошел вслед за ним. Дядюшка Дой что‑то сказал Сари. Наверное, спрашивал, все ли у нее в порядке. Сари кивнула.
То Тан принялся карабкаться на руки к отцу.
– Ты сделал все, как нужно, Знаменосец, и куда больше, чем должен был сделать, – сказал дядюшка Дой. – Наши люди в безопасности, и эти солдаты ничего не знают о них.
– Да? Это хорошо. А что там с нашими?
– Они решили задержаться. Колдуны хотят завершить кровную месть Могабе. Возможно, они приплывут этой ночью.

82

Они не приплыли ни этой, ни следующей ночью, хотя переправили вместо себя множество таглиосцев и джайкури.
На третье утро Мотер наконец‑то поведал мне, из‑за чего Нож прервал наш спор по поводу дядюшки Доя с Тай Дэем.
– Костоправ приезжает, – сказал он. – Будет через час или два. Ему все и расскажешь.
– Что?
Впрочем, приехал он не через час, да еще и не один. Костоправ путешествовал в обществе самого Прабриндраха Драха. Судя по всему, он очень устал с дороги. Я подошел к нему и доложился по всей форме, не будучи уверен, на каком мы теперь свете.
Он тяжело спрыгнул с седла.
– Я это, я. Вправду.
– Но я же видел, как ты умер…
– Нет. Ты видел, как меня ранили. Я еще дышал, когда ты умчался.
– Да? Но с такой раной…
– Ладно, после. Это – история долгая. Как‑нибудь, за пивком, все расскажу.
Он слегка шевельнул пальцем, и к нему подбежал солдат. Старик взял его копье – длинное, почти как пика – и подал мне.
– Держи. Это ты оставил, когда удрал изображать Вдоводела.
Я не верил своим глазам. То было копье, служившее древком нашему знамени!
– Оно тебе вправду нужно?
– Еще бы! А ведь я почти поверил, что оно пропало! – несмотря на то, что говорил Могабе. – Ты себе не представляешь, как я себя казнил… Хотя, пожалуй, с тех пор я уже раз видел его. Слушай, это вправду ты?
Навидавшись, какие иллюзии могут создавать Гоблин с Одноглазым, и вы бы не доверяли собственным глазам.
– Я. Вправду я. Живой и в настроении кой‑кого отпинать. Хотя еще не сей момент. Где Госпожа?
Бедняга! Только тут Нож сообщил ему неприятную новость. Возлюбленная его больше недели назад уехала на север. Разминулись по дороге…
Лебедю с Мотером присутствие князя, непосредственного их начальника, внушало благоговение.
И чего это ему во дворце не сидится?
Я отметил, что Костоправ смотрит на Зиндху, оставшегося в лагере после отъезда Госпожи, с заметной неприязнью.
– Ладно, Мурген, кончай с этой палкой обниматься, – зарычал Ворчун. – Я не в настроении и склонен ко всему цепляться.
Один из солдат принял у него поводья.
– Идем куда‑нибудь в тень.
– Я хочу послушать твой рассказ, – сказал я. – Пока еще свежий.
– Хочешь вписать в Анналы? Ты их продолжаешь?
– Пытаюсь. Только все бумаги пришлось оставить в городе.
Хотя жутко не хотелось. Одноглазый наобещать‑то может до небес, что позаботится и все такое, но вот привезет ли?
– Что ж, почитаем когда‑нибудь и Книгу Мургена. Посмотрим, можно ли сделать тебя настоящим летописцем.
Лебедь говорил, что Госпожа тоже думает написать свою книгу, когда у нее будет время. Костоправ пустил камнем в ворону. Кстати, первую, что я увидел после той, белой, в квартале нюень бао. Может, Костоправ с собой привез?
Я вкратце рассказал, что творилось в Деджагоре.
– Похоже, радостей у вас было маловато. И главная проблема, пожалуй, Могаба. Им и займемся в первую голову. Сколько людей там осталось?
– По‑моему, у наров – от тысячи до полутора. Сколько наших, точно не знаю. Переправляются понемногу каждую ночь, но я, поскольку являюсь здесь пленником, ничего толком не знаю. Гоблин с Одноглазым и большая часть Отряда все еще в городе.
Я надеялся, что Тай Дэй с дядюшкой Доем воспользуются моментом и уберутся, забрав с собой Сари и То Тана.
– Отчего они остались?
– Не желают уходить. Говорят, они хотят подождать, пока Госпожа не восстановит свое могущество. Говорили, что их здесь кто‑то поджидает.
– Не восстановит могущество?..
– Она уже восстановила, – заметил Нож.
– Хм‑м‑м… Так чего же они боятся, Мурген?
– Ученицы Меняющего Облик. Той, из Арчи. Она уже раз едва не поймала Одноглазого.
Отчего это я поверил нашему недомерку сейчас, если не поверил, когда он говорил мне об этом?
И тут перед глазами моими на миг появилось видение: Одноглазый мчится сквозь ночь, спасаясь от настигающей его клыкастой смерти… Видение было предельно четким, словно настоящее воспоминание.
– Я помню ее. Действительно задачка… Каштан Шед должен был позаботиться о ней, пока у него еще был шанс…
– Очевидно, она хочет рассчитаться с нами за Меняющего Облик. Возможно также, что она просто навечно осталась в облике форвалаки. Это, наверное, кого угодно разозлило бы. Но, если хочешь знать мое частное мнение, я считаю, что она – только повод. Им не хотелось двигаться с места, потому что иначе пришлось бы кое‑что бросить.
– Что именно?
Я пожал плечами:
– Ты же знаешь Гоблина с Одноглазым. У них были месяцы на воровство и разные торговые махинации.
– Так. Теперь давай о Могабе.
Вот и до самого мрачного дошло…
Прежде чем я закончил рассказ, даже подлый Зиндху проникся презрением к нарам.
– Ну, я положу этому конец. Хочешь доставить письмо Могабе?
Я оглянулся. Нет, за моей спиной никого не было, стало быть, вопрос адресовался мне.
– Шутишь? Разве что подчиняясь приказу. И то не известно, подчинюсь ли. Могабе нужна моя голова. Не говоря уж о сердце и печенке на завтрак. Он же совсем с ума сошел. Может и тебя не постесняться.
– Ладно, пошлем кого‑нибудь другого.
– Хорошая мысль.
– Я могу, – вызвался Лебедь.
И они тут же заспорили с Мотером. Очевидно, Лебедь хотел что‑то доказать самому себе, а Корди был уверен, что не стоит утруждаться.

83

Мое положение в лагере резко изменилось. В одночасье я перестал числиться пленным и получил возможность делать все, что считал полезным для общего блага.
Вот разве что только в шатре было холодно. Все, что осталось мне на память о Сари и нюень бао, это нефритовый амулет, снятый Сари с руки Хонь Тэй, когда мы выносили детей из их квартала в ту кровавую ночь.
– Ну закончил? – раздраженно спросил Костоправ, найдя меня сидящим возле шатра и работающим над знаменем.
Я показал, что у меня вышло.
– Хорошо?
– Замечательно. Ты готов?
– Как никогда.
Я коснулся нефритового амулета:
– Значит, к ней у тебя отношение особое…
– Более чем.
– Мне нужно знать об этом народе все.
– Как‑нибудь расскажу.
Пройдя через холмы, мы спустились к берегу. На воде уже покачивалась довольно большая ладья. Солдатам Ножа, не сумевшим провести ее сюда по ирригационному каналу из ближайшей реки, пришлось перетаскивать судно волоком. Мы со Стариком заняли позицию на приметном бугорке. Я развернул знамя. Его‑то точно увидят из города, даже если не узнают нас.
Значит, Могаба желал знать, где знамя? Теперь сам увидит.
Пока ладья пересекала озеро и возвращалась, мы с Костоправом рассуждали о том, отчего Могабу и Госпожу так тянет к главенствованию.
– О! Похоже, Лебедь сделал все как надо. Ты можешь разглядеть, что там?
– Похоже, кто‑то черный в ладье…
Этот кто‑то оказался Зиндабом.
– Он всегда был с нами честен, – сказал я. – Насколько это было возможно, находясь у Могабы в подчинении. Очиба, Иси и кое‑кто еще тоже были не так уж плохи. Однако приказам – подчинялись.
Зиндаб ступил на берег. Костоправ отсалютовал ему. Тот неуверенно отсалютовал в ответ, вопросительно глядя на меня. Я лишь пожал плечами. Пусть думает сам; я и представления не имею, к чему все клонится.
Зиндаб убедился, что перед ним – настоящий капитан. Удовлетворившись этим, он предложил:
– Давай отойдем и поговорим.
Старик подал мне знак оставить их наедине. Обойдя бугорок, они присели на камень. Говорили они довольно долго, ни разу не повысив голосов. Наконец Зиндаб поднялся и пошел обратно к ладье, словно бы обремененный неимоверной тяжестью.
– В чем дело? – спросил я у Старика. – Похоже, ко всем напастям, пережитым в осаду, он еще и состарился разом на двадцать лет.
– Это – старость сердца, Мурген. И с тобой произошло бы то же, почувствуй ты себя морально обязанным предать человека, бывшего твоим другом с самого детства.
– Что?
Но он не стал продолжать.
– Мы отправляемся туда. Хочу взглянуть Могабе в глаза.
В голову мне моментально пришла уйма доводов против. Но высказывать их я не стал – все равно не будет слушать.
– Только не я.
Меня передернуло. По спине пробежал мерзкий холодок – так, говорят, бывает, если кто‑нибудь пройдет по твоей могиле.
Взгляд Костоправа сделался жестким. Я с силой воткнул древко копья в землю, словно бы говоря: «С места не тронусь!»
Он что‑то буркнул себе под нос и пошел к ладье. Эта тварь, Зиндху, появился, словно из‑под земли, и присоединился к отплывающим. Интересно, много ему удалось подслушать из беседы Ворчуна с Зиндабом? Скорее всего, ни слова. Старик наверняка говорил на диалекте Самоцветных городов.
Как только ладья отошла от берега на порядочное расстояние, я присел на землю подле знамени, сжал в руке древко и принялся размышлять, что же внушило мне такое нежелание плыть с капитаном.

84

Припадков у меня больше не было, и потому я перестал остерегаться. Следующий подкрался хитро и незаметно, прикинувшись простой ленивой дремотой. Я смотрел в сторону Деджагора, но больше не видел его. Я размышлял о молодой женщине, вошедшей в мою жизнь, и старой, что покинула ее. Мне здорово не хватало Сари и столь серьезного То Тана…
Белая ворона, усевшись на перекладину древка знамени, каркнула на меня. Я не обращал на нее внимания.
Я стоял на краю ослепительно сияющего золотом пшеничного поля. В центре его торчал потрескавшийся, искореженный черный пень, вокруг которого кишмя кишели, бранились вороны. Вдали, в нескольких днях пути от меня, блестели на солнце чудесные башни Вершины. Я узнал их сразу, хоть и не понял почему.
Внезапно вороны взвились в воздух, описали круг над полем и полетели к Вершине, выстроившись совсем не по‑вороньи. Белая осталась на месте и продолжала кружить неподалеку.
Пень засиял черным глянцем. Чары поблекли.
На месте пня стояла женщина, очень похожая на Госпожу, только еще прекраснее. Казалось, она смотрела прямо сквозь меня. Или же на меня и внутрь меня… На губах ее играла порочная, игривая, соблазнительная и, пожалуй, даже безумная улыбка. Белая ворона тут же уселась к ней на плечо.
– Не может быть…
Улыбка ее рассыпалась осколками смеха.
Если только я не полный и окончательный безумец, то это могла быть только одна женщина. Умершая задолго до того, как я записался в Отряд.
Душелов…
Костоправ присутствовал при ее смерти.
Душелов…
Это многое объясняло. Это раскрывало сотни загадок. Но как же это могло быть?
Из‑за моей спины, мягко ступая, вышла громадная эбеново‑черная пантера. Подойдя к женщине, она села подле нее. В поведении ее не было ничего рабского.
Я был напуган. Если Душелов жива, находится в этих краях и склонна вмешиваться в события, может случиться много ужасного. Она была гораздо могущественнее Длиннотени, Ревуна либо Госпожи. Однако раньше она предпочитала использовать свой дар малыми порциями, дабы досадить кому‑либо или же развлечься самой.
Она подмигнула мне – и, закрутившись, словно бы растворилась в воздухе, оставив за собою лишь пронзительный хохот, перешедший в карканье белой вороны.
Форвалака, насладившись зрелищем, скрылась вдали.
И я исчез.

85

Над головой каркнула ворона.
Чья‑то рука жестко встряхнула меня за плечо.
– В добром ли ты здравии, господин? Быть может, тебе плохо?
– Что?
Я сидел на каменных ступенях, привалившись к косяку массивной деревянной двери. По верхнему краю створки расхаживала взад‑вперед белая ворона. Человек, державший меня за плечо, замахал на нее свободной рукой, разразившись грязной руганью. Был он огромен и волосат.
Времени было – около полуночи. Единственным источником света был фонарь, поставленный здоровяком на булыжники мостовой. Через улицу, над самой землей, мерцали чьи‑то глаза. На миг мне показалось, что за угол, во тьму, скользнула огромная кошка.
Человек оказался одним из шадаритов‑патрульных, нанятых Освободителем для поддержания порядка на ночных улицах и надзора за чужаками сомнительного происхождения.
С той стороны улицы донесся смех. Патрульный явно оплошал при исполнении обязанностей: ведь это я – свой! А она – как раз из чужаков сомнительного происхождения!
Я снова был в Таглиосе.
Запахло дымом. Фонарь?
Нет. Дымом тянуло с лестницы за моей спиной.
Я вспомнил, как уронил лампу. Вспомнил дикую мешанину мест и времен.
– Я в порядке. Просто голова закружилась.
Смех повторился.
Шадарит оглянулся, но, похоже, остался к смеху равнодушным. Он не хотел верить моим словам. Он желал найти некий непорядок сию минуту и не сходя с места. Пришлых он не любил, а нас, северян, полагал безумцами и пьянью. К несчастью, во дворце мы были в большом фаворе…
Я поднялся. Надо двигаться. Сознание мало‑помалу прояснялось. Возвращалась память. Мне отчаянно нужно отыскать знакомый вход во дворец, так как я должен поскорее попасть домой…
Внезапно луна брызнула на мостовую холодным светом. Время – за полночь… И я увидел женщину, стоявшую по ту сторону улицы. Я хотел было сказать об этом шадариту, но издали, с той стороны, куда удалилось чудище, раздался пронзительный свист. Другому патрульному нужна была помощь.
– Поостерегись, чужеземец.
С этими словами шадарит поспешил прочь.
Я тоже побежал, не тратя времени даже на то, чтобы захлопнуть за собою дверь.
Вскоре я добрался до знакомого входа, однако что‑то было не так. Там должны были стоять на часах гвардейцы Корди Мотера…
Оружия при мне не было, кроме обычного ножа на поясе. Я обнажил его, приняв вид отчаянного бойца. Отряд Мотера ни при каких обстоятельствах не должен был оставлять пост. И подкупить этих ребят было невозможно.
Я нашел часовых в караульном помещении. Они были задушены.
Нужды в дальнейшем допросе пленника не было. Но кто же им надобен? Старик? Почти наверняка. Радиша? Возможно. Ну и прочие важные персоны, какие под руку подвернутся.
Мне едва удалось одолеть страх и не помчаться сломя голову домой. Все равно там Тай Дэй с дядюшкой Доем.
Сняв с одного из убитых рубашку, я обернул ею горло. Хоть какая‑то защита от шарфа Душилы. Затем я заскакал вверх по лестнице, словно горный козел, уже много лет в этом не упражнявшийся. Достигнув своего этажа, я успел так запыхаться, что пришлось перегнуться через перила лестницы и отдышаться, стараясь сдержать тошноту. Ноги стали совсем ватными.
Во дворце тем временем поднялась тревога. Малость отдышавшись, я направился в коридор – и наткнулся на мертвеца.
Он был грязным и недокормленным. Клинок развалил его тело от левого плеча до правого бедра. Правая рука, все еще сжимавшая черный румель, отлетела футов на десять в сторону. Все вокруг было залито кровью, продолжавшей вытекать из разрубленного тела.
Я взглянул на шарф. Покойный сгубил множество народу. Теперь Кина предала его самого.
Предательство такого рода – одно из самых привлекательных качеств этой богини.
Так чисто мог рубить только Бледный Жезл. Еще один труп лежал возле моей двери. Третий – в дверном проеме, мешая двери закрыться.
Кровь была свежа, и трупы до сих пор кровоточили. Даже мухи налететь не успели.
Нехотя вошел я к себе, готовый вцепиться зубами во все, что шевельнется.
Потянуло незнакомым запахом.
Развернувшись, я столкнулся с кем‑то тощим, смуглым и немытым. Меня отшвырнуло назад. Черный румель обвил мою шею, но из‑за намотанной рубахи не смог выполнить то, для чего предназначался.
Я ринулся к своему столу – и тут в затылке вспыхнула острая боль.
– Только не теперь! – мысленно вскрикнул я.
И тьма сомкнулась надо мной.

Очнуться заставила боль. Рука моя была в огне.
Ударившись о стол, я перевернул лампу. Горели мои бумаги, мои Анналы. Горел я сам. Я с визгом вскочил и, едва потушив собственную руку, принялся спасать бумаги. Кроме них, я ничего вокруг не замечал и ни о чем не думал – то ведь жизнь моя обращалась в дым! За дымом ее ждали лишь обитель боли да суровые времена…
Где‑то вдали, словно в конце длинного, страшного туннеля, я видел дядюшку Доя, опустившегося на колени возле Тай Дэя. Меж ними и мной лежали три мертвых тела. Двоих, судя по чистым, аккуратным разрубам, сразил Бледный Жезл. Третий был явно убит во гневе. Похоже, противник его вовсе вышел из себя.
Дядюшка Дой прижимал голову Тай Дэя к груди. Левая рука Тай Дэя свисала так, словно была сломана. Правая – обнимала То Тана. Голова пятилетнего мальчонки была как‑то странно склонена в сторону. Лицо Тай Дэя было бледно. Сознание – витало в каких‑то иных мирах.
Дядюшка Дой поднялся и пошел ко мне. Заглянув в глаза, покачал головой, придвинулся ближе и обнял меня могучими ручищами.
– Их было слишком много. И все произошло слишком быстро.
Я осел на пол.
То было настоящее. То был сегодняшний день. То был новый ад, где мне ни за что не хотелось оставаться.
…обрывки…
…почерневшие обрывки, со слабым хрустом крошащиеся в пальцах.
Побуревшие с углов страницы с полудюжиною начертанных неверною рукою слов, содержание коих более неизвестно.
Все, что осталось от двух томов Анналов. Тысяча часов работы. Четыре года нашей истории. Все это пропало навсегда…
Дядюшке Дою что‑то требуется. А, хочет напоить меня каким‑то странным зельем нюень бао.
Обрывки…
…повсюду вокруг – обрывки моей работы, жизни моей, любви и боли, разметанные суровым временем… Тьма. И – лишь черепки времени во тьме…
Эй, там! Добро пожаловать в город мертвых… 

86

В помещении было полно стражников.
Что происходит? Мысли мои смешались. У меня снова был припадок?
Дым. Кровь. Настоящее. Жестокое настоящее, пышущее болью, словно дракон – огнем.
Только тут я заметил присутствие капитана. Он, покачивая головой, вышел из задней комнаты, с любопытством глядя на дядюшку Доя.
Ворвался Корди Мотер, и вид у него был – словно перед лицом наиужаснейшего ужаса за всю его долгую и безрадостную жизнь. Он направился прямо к Старику. Я разобрал лишь:
– …повсюду мертвые.
Ответа Костоправа я тоже не расслышал.
– …за тобой?
Костоправ пожал плечами.
– Ты просто прогнал последних…
Вбежавший гвардеец что‑то шепнул Мотеру.
– Слушайте! – рявкнул тот. – Там еще остались живые! Всем соблюдать осторожность! – Они со Стариком подошли поближе. – Они заплутали в лабиринте. Чтобы всех разыскать, нужен Одноглазый.
– Ох‑хо, когда же это кончится?
Судя по всему, капитан ужасно устал.
Дядюшка Дой объявил, ни к кому в особенности не обращаясь:
– Они только начинают расплачиваться.
Таглиосский его был великолепен, учитывая, что еще вчера он не знал на нем ни слова.
Из задней комнаты, согнувшись, еле переставляя ноги, вышла матушка Гота. Она, по обычаю женщины нюень бао перед лицом катастрофы, сварила нам чаю. Наверняка то был худший день в ее жизни. Чай оказался хорошим.
Капитан снова испытующе взглянул на дядюшку Доя и опустился возле меня на колени.
– Что здесь случилось, Мурген?
– Толком не знаю. Начало пропустил. Я заколол одного. Вон того. От толчка упал на стол. Провалился вроде как в дыру во времени. Может быть. Проснулся – все горело.
Вокруг были разбросаны обуглившиеся страницы. Рука болела ужасно.
– Повсюду были мертвые. Что и как, я не видел. Очнулся лишь недавно.
Костоправ переглянулся с Мотером и правой рукой сделал жест, изображавший дядюшку Доя.
Корди Мотер на отличном нюень бао попросил дядюшку рассказать, как было дело.
Поистине, ночь тысячи сюрпризов!
– Эти Обманники были умелы, – сказал дядюшка Дой. – Напали без предупреждения. Я проснулся лишь на миг раньше, чем двое навалились на меня.
Он объяснил, как избежал смерти, сломав чей‑то хребет и чью‑то шею. Содеянное он описывал цинично и даже критически.
Не пощадил ни Тай Дэя, ни себя самого. Себя он винил в том, что, поддавшись гневу, пустился в погоню за бежавшими Обманниками, чье бегство оказалось диверсией. Тай Дэй, которого еще не успели и унести, заслужил критику тем, что поддался мимолетным колебаниям, стоившим ему сломанной руки.
– Дешево отделался, нечего сказать, – заметил Костоправ.
Дядюшка Дой кивнул, пропуская мимо ушей сарказм капитана. Он стоически платил за то, что позволил обмануть себя.
В моих комнатах, обнаружилось четырнадцать трупов не считая тех, что уничтожили Анналы. Двенадцать Обманников, моя жена и мой племянник. Шестеро были убиты Бледным Жезлом, трое – руками Тай Дэя. Двоих уложила матушка Гота, а одного заколол я.
Сжав мое плечо, что должно было означать умиротворяющий жест, дядюшка Дой сказал:
– Воин не губит женщин и детей. Это – дело зверей. Когда звери убивают людей, люди бывают вынуждены излавливать и уничтожать их.
– Хорошо сказано, – заметил Костоправ. – Но Обманники никогда и не называли себя воинами.
Дядюшкина речь не произвела на него впечатления.
Мотер тоже не слишком растрогался.
– Такова их вера, отче. Таков их Путь. Они – жрецы Смерти. Ни пол, ни возраст тех, кого приносят в жертву, не значат ничего. Жертвы отправляются прямиком в рай, избегая нового оборота колеса жизни, сколь бы ни отягощена была их карма.
Лицо Дядюшки Доя потемнело.
– Я знаю обычаи туга . Не говори больше о туга .
Он, судя по всему, не услышал ничего нового для себя.
Корди зловеще улыбнулся:
– Вы, вероятно, заняли почетное место в их списке наижеланнейших жертв, уничтожив стольких Обманников. Обманник, расправившись с человеком, убившим многих людей, обретает высокое положение.
Я слышал болтовню Мотера, но не отметил ее как нечто осмысленное.
– Туга  – не более безумна, чем любая другая вера.
Слова мои оскорбили всех в равной мере.
И – к лучшему.
Мотер принялся орать на своих гвардейцев, не оправдавших высокого доверия. Мое несчастье было лишь одним из многих, и число их продолжало расти.
Я тупо сказал:
– Мотер, от таких штук невозможно уберечься. Они же не бойцы. – Я швырнул обугленными листами, которые еще сжимал в руке, в ближайший труп. – Они пришли, намереваясь в полночь устроить здесь свой рай. Возможно, даже без всяких планов отступления. Капитан, – тут я понизил голос, – надо бы посмотреть, что с Копченым.
Костоправ нахмурился, словно я разом выдал все возможные, тайны, но сказал лишь:
– Тебе что‑нибудь нужно? Хочешь, чтоб кто‑нибудь остался с тобой?
Он понимал, что значила для меня Сари.
– Вот откуда я начал проваливаться в прошлое, капитан. Пока семья была со мной, они меня успокаивали, если в голове начиналась заваруха. Ты вправду хочешь мне помочь? Поправь Тай Дэю руку. А там – иди, делай, что должен.
Костоправ кивнул и сделал легкий жест, обычно означавший: «Трогай!» Сейчас этот жест говорил куда больше. Он говорил, что однажды утром Нарайян Сингх проснется и увидит, какую бурю посеял. Нигде в мире для него больше нет безопасного места.
Я поднялся и угрюмо направился в спальню. Позади застонал Тай Дэй – капитан выправлял его руку. Занимаясь этим, Старик раздавал приказы, означавшие значительную интенсификацию военных действий.
Дядюшка Дой последовал за мной.
Свершившееся причиняет меньше боли, чем предчувствия грядущего. Я снял с шеи жены румель и некоторое время стоял с ним в руке, глядя на нее. Душила, должно быть, был настоящим мастером. Шея ее не была сломана, и даже кровоподтека на горле не было. Казалось, она уснула. Хотя, взяв ее за запястье, я не ощутил биения пульса.
– Дядюшка Дой, можно, я побуду один?
– Конечно. Но сначала выпей это. Оно поможет тебе отдохнуть.
Он подал мне какую‑то жидкость, пахнувшую на редкость омерзительно.
В первый ли раз?
Он ушел. Я в последний раз лег рядом с Сари и держал ее за руку, пока снадобье не растеклось по телу, призывая ко сну. Я передумал все обычные мысли, вынашивая обычные планы мести. Потом в голову пришло немыслимое: может, и хорошо, что это случилось до того, как Сари по‑настоящему успела узнать, что значит принадлежать к Отряду.
Я вспоминал великое чудо нашей семейной жизни.
Мысли мои были и здравы, и безумны; в меня вселился благостный покой, неизбежный при близости всякой безвременной смерти. Я уснул. Но даже в царстве снов не мог обмануть боли. Мне снились жестокие сны, от коих я откажусь, пробудившись. Похоже было, что сама Кина насмехается надо мной, подсказывая, что триумф был великолепнейшим обманом.

* * *

Когда я проснулся с трещавшей после Доева снадобья головой, Сари рядом не было. Поднявшись, я принялся обшаривать комнаты, пока не наткнулся на матушку Готу. Старуха чаевничала, разговаривая сама с собою – точно в том же тоне, как и со всем остальным миром.
– Где Сари? – спросил я. – Налей и мне чаю, пожалуйста. Что случилось с ней?
Гота воззрилась на меня, словно я был безумцем.
– Она умерла.
И в первый раз не стала критиковать дочь.
– Это я знаю. Куда исчезло тело?
– Ее забрали дом.
– Что?! Кто?!
Во мне начала вздыматься волна кипучего гнева. Как они посмели?!. Кто?!.
– Дой. Тай Дэй. Двоюродные братья. Дядья. Взять Сари с То Тан дом. Меня – смотреть ты.
– Она была моей женой. Я…
– Она быть нюень бао прежде – твоей женой. Она нюень бао сейчас. Она быть нюень бао завтра. Хонь Тэй выдумки – это не менять.
Я взял себя в руки, не допустив срыва. С точки зрения нюень бао, Гота была права.
К тому же, прямо сейчас я с этим ничего не мог бы поделать. Амбиции, лелеемые еще утром, улетучились, и хотелось лишь одного: возможности сидеть на месте и жалеть себя.
С чашкой чая я вернулся в свою комнату. Усевшись на нашу кровать, достал нефритовый амулет, принадлежавший Хонь Тэй. Он показался теплым и даже более живым, чем я сам. Я уже долго не носил его и теперь надел на левое запястье.
Злость можно будет выместить на дядюшке Дое, когда он явится.
Если только явится…

87

Своей тактической задачи не выполнил ни один отряд Душил, однако рейд их увенчался психологическим успехом. Город был ошеломлен. Власти – шокированы. Всеобщий ужас не шел ни в какое сравнение с причиненным уроном.
Впрочем, капитан взял ситуацию в руки и развернул кругом.
На следующее же утро, пока большинство из нас все еще боролось с чувствами, он под старой личиной Освободителя отправился к таглиосским солдатам. Он объявил новую эру всеобщей, беспощадной войны с Хозяином Теней и туга , причем предал огласке лишь меньшую часть происшедшего во дворце. Слухи, широко разошедшиеся по городским проулкам, распалили всеобщий гнев. Долгие годы война шла где‑то далеко, в старой Стране Теней, а посему лишь слегка затрагивала чувства людей. Набег Обманников снова принес войну к самому порогу, и энтузиазм былых дней воскрес.
Освободитель сказал народу, что годы подготовки позади. Настал час правого суда над нечестивыми.
Но немедленное выступление означало ведение войны в зимнее время. Я спросил Старика, действительно ли он намерен выступать, не дожидаясь потепления.
– Именно. Более или менее. Ты знаешь, где они закрепились; ездил туда на Копченом. Что я хочу сказать: надо быть полным безумцем, чтобы в самый снегопад прорываться сквозь Данда Преш.
Безумцем, значит…
– Солдатам придется тяжело.
– Если выдержал старый хрен вроде меня, то и все выдержат.
Верно. Только некоторые перенесут все это лучше прочих.
Некоторые – просто одержимы…
Черт возьми, одержимости и ненависти в Черном Отряде хватит на всех.
Работа сделалась для меня всем. Злые времена миновали. Я не проваливался более в ужасы вчерашнего дня, дабы избежать ужасов дня сегодняшнего – это я знал наверняка. Однако спалось мне плохо. За стеной сна до сих пор скрывался ад. Я закопался в Анналы, переписывая наново все, что пожрал огонь. Для этого я без устали и пощады гонял Копченого в прошлое, проверяя свои воспоминания.
Весть о новом положении распространилась по таглиосским землям так быстро, как только могут поспевать копыта лошадей.
Госпожа начала собирать армию и обучать ее навыкам войны со сгустками тьмы, по коим Хозяева Теней получили свое название.
До меня дошло, что Гоблин совершенно пропал куда‑то, но – только через несколько недель после его пропажи. Я боялся, что его убили, но Ворчун, казалось, не слишком беспокоился.
Одноглазый был страшно раздосадован. Он так отчаянно старался свести своего приятеля с моей тещей, а того и след простыл!

В ночи, когда ветер не проникает в палату сквозь разбитые, потускневшие окна, не гарцует по опустевшим коридорам и не шепчется с мириадами ползучих теней, крепость сию наполняет безмолвие камня. 
Холодные, жестокие сны кипят внутри фигуры, распятой на троне, истлевшем от древности своей. Вот луч света пробивается к ней. Фигура вздыхает, втягивая свет, и испускает волшебный шар своих сновидений, и шар тот, непостижимым образом отыскав дорогу сквозь извилистые коридоры неподвижности, устремляется в мир в поисках сознания, что воспримет его. Тогда Тени по всей равнине исчезают, словно стаи пескарей, почуявших, приближение могучего хищника. 
Звезды подмигивают им с холодной насмешкой. 
Так было, так есть, и так будет. 

88

Обитель боли?
Издевательский смех.
Да, она прекрасна. Почти так же, как я. Но она – не про тебя.
Женщина заботливо укрыла ребенка на ночь. Каждый жест ее был исполнен грации.
Я… Внезапно там оказался я.
НЕТ! Не про тебя! Она моя!
Твое – лишь то, что дам тебе я. Я даю тебе боль. Вот она, обитель боли.
Нет! Кто бы ты ни…
СТУПАЙ!

89

– Уф‑ф‑ф!
Я открыл глаза и увидел Тай Дэя с дядюшкой Доем. Они встревоженно смотрели на меня. Я помотал головой, удивленный столь скорым их возвращением.
Я лежал на полу в своей рабочей комнате, но одет был для сна.
– Что я тут делаю?
– Ты ходил и разговаривал во сне, – отвечал дядюшка Дой. – Чем и встревожил нас.
– Разговаривал?
Никогда еще не разговаривал во сне. Впрочем, и не ходил никогда.
– Разрази его все, у меня снова был припадок!
Но на этот раз я кое‑что помнил.
– Это нужно записать. Прямо сейчас, пока не забыл.
Я ринулся к столу и тут же осознал, что не имею ни малейшего понятия, как об этом писать. С досады я отшвырнул перо.
Вошла матушка Гота с чаем. Налила мне, затем дядюшке Дою, а после и Тай Дэю. Смерть Сари глубоко ранила ее душу, подавив вздорность ее характера. Сейчас она проделывала все чисто машинально.
Так продолжалось уже не первый день.
– В чем твоя беда? – спросил дядюшка Дой.
– Как тебе… Все помню, а вот объяснить…
– Если так, нужно расслабиться. Перестань бороться с собою. Тай Дэй, подай учебные мечи.
Я хотел было заорать, что сейчас не время, однако мечи были дядюшкиным средством от всех напастей. Принять оружие, проделать учебный ритуал, повторить позиции – все это требует полной сосредоточенности. И всегда действовало, вопреки всему моему неверию.
К нам присоединилась даже Гота, хотя умела она еще меньше моего.

90

В ту ночь, когда я пытался найти дорогу наружу из палаты Копченого, я гадал, не разбросал ли Одноглазый по коридорам чар, сбивающих с пути. Оказалось, что да, к тому же разбросал их по всей заброшенной части дворца, чтобы наше местоположение ничем не выделялось. Он дал мне амулет из разноцветных зачарованных шерстяных нитей, велев носить на запястье и сказав, что это позволит мне свободно ходить сквозь его чары и в голове не станет мутиться – по крайней мере, больше, чем обычно.
– Будь осторожен, – предостерег он. – Я эти заклятья меняю каждый день – ты же теперь регулярно с Копченым работаешь. Не хотелось бы, чтоб кто‑нибудь – особенно Радиша – вломился, пока душа твоя вдали от тела.
В этом имелся смысл. Копченый для нас был бесценен. Такого прекрасного орудия для добычи сведений никогда прежде не бывало, и мы не могли рисковать, делясь им с кем бы то ни было.
Старик вручил мне перечень необходимых ему регулярных проверок. Там упоминалось и плотное наблюдение за Ножом. Однако полученными сведениями он не спешил пользоваться. Наверное, отсиживался тишком, дабы Нож набрался самоуверенности. И уж заодно решил за нас проблему религиозных раздоров.
Я вопросов не задавал, однако был уверен, что политика Ворчуна тщательно выверена. Жречество было нашим главным политическим соперником. Кстати, в использовании жрецов ради того, чтобы Нож не забрал слишком уж большую силу, по‑моему, тоже был смысл.
Имелся у меня и персональный план изысканий: кое‑что – для удовлетворения любопытства, а в основном – для выверения событий, нуждающихся в отражении в Анналах. Только на работу с книгами у меня уходило по десять часов в день.

Я просыпался, писал, ел, писал, навещал Копченого, писал, ненадолго засыпал, а после просыпался, и все начиналось снова. Спал я обычно беспокойно: мало приятного пребывать в обители боли.
Дядюшка Дой решил не возвращаться на болота. И матушка Гота – тоже. Большей частью они не показывались мне на глаза, но постоянно находились неподалеку и наблюдали. Ждали исполнения своих надежд.
Война вступила в новую фазу, и нюень бао решили принять в ней участие. Значит, жестокость Обманников будет уничтожена при помощи жестокости нюень бао.

* * *

Одна из главных задач соглядатая, как выяснилось, состоит в том, чтобы понять, где искать нужные сведения. Когда мне нужно было узнать что‑либо для Анналов, я, как правило, имел представление, когда, где и при чьем участии происходили данные события. Вдобавок, перепархивая с места на место, можно проверить собственную память, каковую я нашел поразительно недостоверной.
Видимо, никто не помнит ничего точно так, как оно было на самом деле. Искажения зачастую пропорциональны вложенной в описание толике личностной оценки и того самого «заднего ума», коим, как известно, каждый крепок.

Одноглазый, конечно, тоже не чужд был личностного подхода. Может, из‑за него‑то он и запрещал мне заглядывать в свои оружейные мастерские. Если только причина не крылась в желании уберечь свои гроссбухи от постороннего глаза. Надо будет заглянуть к нему – скоро он сворачивает мастерские.
Одноглазый тащил на своих старческих плечах порядочную ношу. Среди всего прочего он был кем‑то вроде министра вооружений. В его ведении находились несколько укрепленных городских кварталов, где изготавливали все, от наконечников для стрел до громадных осадных орудий. Большая часть продукции тут же паковалась и отсылалась в гавань, где ее грузили на барки и сплавляли вниз по реке до дельты, откуда, чередой извилистых каналов, проводили в реку Нагир. Затем они поднимались вверх по Нагиру и его притокам и доставляли оружие в арсеналы приграничных гарнизонов. Несомненно, какое‑то количество материалов не попадало по назначению. Одноглазый, безусловно, извлекал выгоды из своего положения. Надеюсь, ему хватает ума не торговать с врагом. Если капитан поймает его на этом, Одноглазый поймет, что с Ножом еще мягко обошлись, словно с проказливым младшим братишкой.

Первый визит в арсеналы был просто кратким набегом. Комплекс Одноглазого состоял из множества зданий, некогда ничем не связанных, а ныне превращенных в запутанный лабиринт. Все окна и большая часть дверей были заложены кирпичом. Немногочисленные входы стерегли люди, отобранные по росту, злобности нрава и отсутствию воображения. Они не впускали и не выпускали никого. На улице подле грузовых ворот ни днем ни ночью было не протолкнуться. Шеренги фургонов и телег, влекомых усталыми волами, медленно продвигались к воротам, где их разгружали и снова нагружали ломовики. За ними неусыпно присматривали те самые, лишенные воображения, у коих выступала пена на губах, если ломовик осмеливался обменяться взглядом с возчиком. Вокруг и между телег сновали бесчисленные разносчики с шестами, на которых висели дюжины судков с пищей для рабочих. Сторожа проверяли каждый судок. Они и друг друга проверяли – каждый в свою очередь.
Таглиос обладал многообразной, сложной и узко специализированной экономикой. Люди могли выбирать любой способ зарабатывать на жизнь, и на все находились потребители. Недалеко от дворца есть базар, целиком посвященный наведению красоты, обслуживающий в основном дворцовую публику. Один парень там занимался только выщипыванием волосков из ноздрей. Рядом с ним, с различными маслами и серебряными инструментами, разложенными на инкрустированном столике, практиковал старикан, который вычищал серу из ушей, а заодно пересказывал слухи. Ремесло это семейное, им занимались множество поколений его предков. Старик обычно бывал печален: он не имел сына, способного унаследовать секреты мастерства, и с его смертью семья потеряет место на базаре.
Все это очень характерно для жизни низов и вызывалось ужасной перенаселенностью. Не хотел бы я быть таглиосцем низшей касты…
К счастью, громилы Одноглазого меня не заметили. Видимо, против магического проникновения они были бессильны. Я устремился внутрь. Пожалуй, по поводу магии Одноглазому не стоило утруждаться: Длиннотень больше не может посылать своих зверушек так далеко. Но как же с Ревуном? Он может незаметно подобраться к нам, как только ему потребуется…
Выслеживание Ревуна было одной из моих постоянных задач.
Рабочие занимались обычными вещами: ковали наконечники для стрел, точили, насаживали на древки, прилаживали оперение. Строили метательные машины. Пытались изготовить множество легких ватных доспехов для пехотинцев – которые, несомненно, просто повыбрасывают их, потому как жарко, неудобно, и все тело под такой штукой чешется.
В отделении, где трудились стеклодувы, было две дюжины рабочих, и большая их часть производила маленькие, тонкие бутылочки. Взвод подмастерьев поддерживал огонь, плавил из кварца стеклянную массу и относил остывшие бутылочки к плотникам, упаковывавшим их в ящики с опилками. Некоторые ящики грузились в фургоны дальнего следования, но большинство отправлялось в гавань.
В конторе Одноглазого висела большая грифельная доска. Сверху, по‑форсбергски, были написаны, очевидно, необходимые количества той или иной продукции. Бутылочек – пятьдесят тысяч. Стрел – три миллиона. Дротиков – пятьсот тысяч. Копий кавалерийских – десять тысяч. Сабель – десять тысяч. Седел – восемь тысяч. Мечей коротких, пехотных – сто пятьдесят тысяч.
Некоторые числа были просто абсурдны. Но производство шло на всех таглиосских землях – чаще всего в простых деревенских кузницах. Главной же обязанностью Одноглазого было следить за ходом работ. По‑моему, это все равно, что назначить лису сторожить курятник.
Большую часть списка я еще мог понять – в нем упоминались фургоны, тягловый скот и лес по сотням барок. Но пять тысяч коробчатых змеев, готовых к запуску, двадцать футов на три каждый?.. При каждом – тысяча футов бечевы?.. Сто тысяч ярдов шелка в тюках по шесть футов в ширину?..
Ну, этого он не получит.

Я отправился поглядеть, что еще приготовлено для Могабы и его дружков.
Я видел учебные лагеря, где наши ударные части готовились к любым мыслимым условиям и задачам. Дальше, на юге, Госпожа проводила собственные мероприятия, создавая войска, способные вести наступательные действия при помощи волшбы.
На таглиосских землях ею были найдены все, кто обладая хоть малейшим магическим даром. Она обучала их ровно настолько, чтоб от них был прок в действе, которого я не мог понять, сколько бы ни старался. Как заметил Длиннотень, она очистила таглиосские земли от бамбука. Из него нарезали хлысты одинаковой длины, а после раскаленными проволоками выжигали перемычки.
Получившиеся трубки наполняли пористыми цветными шариками, обработанными взводами безграмотных ведунишек Госпожи.
Еще один трюк, дабы сбить с толку Хозяина Теней? Мы сами занимались дымом и зеркалами, которые должны были заставить противника зря растрачивать ресурсы и потерять верное направление. Пока что это все здорово сбивало меня с толку.
Госпожа спала еще меньше, чем капитан. А Костоправ редкую ночь спал больше пяти часов. Если только Могабу с Длиннотенью можно победить, сбив с верного пути, то мы, можно считать, уже победители.
И Госпожа, и Старик столько всего скрывают, что я даже спустя все эти годы не могу понять их образа мыслей. Они крепко любят друг друга, но очень редко выказывают свою любовь. Они хотят вернуть дочь и отомстить Обманникам, но никогда не говорят о девочке прилюдно. Костоправ, хоть и решил отвести Отряд назад в таинственный Хатовар и проследить его происхождение, вообще больше об этом не заикается.
Кажется, что оба они живут только войной.

Я вернулся в мастерские Одноглазого – неохота было расставаться с Копченым. Я понимал, что, задержавшись надолго, начну испытывать голод и особенно жажду. Вообще‑то Копченым надо пользоваться с частыми перерывами, чтобы напиться и перекусить. Однако трудно заставить себя вернуться, когда на собственном срезе бытия тебя ждет столько боли.
На этот раз я обнаружил помещение, раньше мною не замеченное. Там рабочие‑веднаиты неспешно расхаживали среди дюжины керамических котлов. Некоторые подносили ведра, из которых по чашке наливали в котлы некую жидкость из чана, где ее неустанно размешивал, добавляя порой воды либо белого порошка, специально приставленный человек.
Ничего особенного в котлах не наблюдалось. Жидкость, заливаемая сверху, капала из стеклянного краника в большой глиняный кувшин. Каждый кувшин, едва он наполнялся, закупоривали, осторожно относили в хранилище и ставили на полку, в дальний угол. Ставили, в отличие от винных кувшинов, горлом вверх. Странно: светильни в помещении горели необычайно ярко.
Осмотрев один из котлов, я увидел, что на поверхность со дна поднимаются крохотные пузырьки, а на самом дне находились дюжины прутьев, покрытых неким серебристо‑белым веществом. Еще на дне котла лежало несколько стеклянных чашек без ручек. Рабочий в перчатках, пользуясь каким‑то керамическим инструментом, подвел чашку под прут и собрал в нее этот серебристый налет. Покончив с этим делом, он при помощи деревянных щипцов вынул чашку из котла. Нес он ее с великой осторожностью, но все же ухитрился споткнуться на ровном месте.
Серебристо‑белый налет, войдя в соприкосновение с воздухом, ослепительно вспыхнул.
Впрочем, пора возвращаться. Нужно поесть. Довольно скоро придется идти собирать манатки – вскоре мы все выступаем на юг. Следующим этапом войны станет всеобщий сбор.

91

Масло с Ведьмаком вернулись назад после бесчисленных пустопорожних задержек на последнем участке реки, каковой должен был быть самой легкой частью их путешествия. Одноглазый зашел за мной на квартиру, и мы направились к реке. Там находился склад того самого шадарита‑рыбака, где я держал пленных, захваченных в Роковом Перелеске.
Нас уже поджидал Старик. Надо же: если захочет, что угодно может отложить…
– Ты – в порядке, Мурген?
– Справлюсь.
– Он слишком много времени провел с Копченым, – наябедничал Одноглазый.
– Это здоровья не улучшает… Взглянешь на ребят?
Ни Масло, ни Ведьмак с виду не изменились. Я пожал им руки.
– Ну, ребята, я уж и не чаял вас увидеть. Думал, везение вас, наконец, оставило.
– Почти оставило, Мурген. Мы его мало что все не истратили.
– Итак, – вмешался Старик, – почему так долго?
– Ну рассказывать‑то, наоборот, почти нечего.
Ведьмак странно взглянул на Костоправа, словно желая убедиться, что перед ним – настоящий капитан. Старик, как обычно, был переодет шадаритом‑кавалеристом.
– Прибыли, сделали, что могли, и отправились восвояси.
Ведьмак говорил так, словно поход в четырнадцать тысяч миль был для него делом обычным. В Отряде вообще не принято хвастать подвигами.
– Примечательного видели не много.
Пока Ведьмак говорил, Масло обходил окна и двери.
– Соглядатаев опасаться стоит? – спросил он.
– Мы в Таглиосе, – отвечал Костоправ.
Этим он хотел сказать, что здесь каждый постоянно следит за всеми.
– Мы‑то думали, вы со всем управитесь, пока нас нет…
– Да уж много с чем управились. Соглядатаи Хозяина Теней больше не опасны. Госпожа, Гоблин и Одноглазый позаботились о них.
– Однако жрецы никуда не делись, – напомнил я.
– Да. А недавно были тут проблемы и с Обманниками.
Что‑то в моем лице подсказало Ведьмаку, что тему Обманников лучше не продолжать. Пока что.
– Ну и как воюется?
– Медленно, – отвечал Костоправ. – Об этом можно и после потолковать. Вы разузнали что‑нибудь полезное?
– Да мало, честно говоря.
– Проклятье!
– Добыли уйму разных сведений для Анналов о том, чем занимались другие. Это здорово проясняет смысл наших дел. Мурген, тебе обязательно захочется с этим ознакомиться. Пожалуй, ты вставь это в те книги, что написал Ворчун. Чтобы как бы обе стороны были рядом. Для наглядности. Угу?
– Может, ты сам займешься? – кисло спросил я.
– Научи грамоте – так займусь. Хотя стар я для такой ерунды…
– Ладно, посмотрим. – Я оглянулся на Костоправа. – Если не будешь соваться с поправками.
Тот ухмыльнулся.
Ведьмак хмыкнул:
– Да боги меня упаси, Мурген. Ни за что. Э‑э, я ведь разузнал и обо всем, что случилось после нашего ухода. Вы не поверите, что там началось! Хромой снова возвращался. Да не волнуйтесь, все утряслось. Империя стала скучна до невозможности…
– Тогда пора, пожалуй, домой возвращаться.
– Но в Башню‑то вы попали? – спросил Костоправ.
– Полгода там провели. Поначалу нас все за нос водили…
– И – что?
– Ну наконец убедили их, что силы к Госпоже вернулись. Тогда они принялись нам помогать. Народец в Башне рад‑радешенек, что хозяйка далеко.
– Скажи на милость, – заметил я. – Это разорвет ее сердце.
– Ага. – Ведьмак ухмыльнулся. – Помощи они нам не пришлют. Сказали, незачем им наживать новых врагов. Я так полагаю, все из‑за того, что они боятся, как бы Госпожа не прониклась тоской по дому и не вернулась на север.
– Мы так и думали, – сказал Старик. – Здесь ничего другого и не может быть; только что – удержать Госпожу от возвращения… Так что же вы привезли?
– Они подняли свои архивы. Дали нам толмачей. Даже могилы вскрыли, когда нам понадобилось.
– Им и самим желательно было поинтересоваться, кто там захоронен.
– Истинно так. Им штаны пришлось менять, когда мы рассказали, кто здесь, на юге, в живых объявился. Они довольно натерпелись страху, когда Хромой вернулся и едва‑едва не пустил их по ветру.
– Ну, у этого на нас был зуб куда больше, чем у Душелова, – сказал я, размышляя о том, что добавлять к перечню наших врагов и Хромого, пожалуй, не стоит. – А как насчет моей репы?
– Насчет Хромого они на сей раз убедились, – сказал Ведьмак. – Наверняка убедились. А семена я тебе привез. Репу, пастернак и даже семенной картошечки малость – если только не попортилась в дороге.
– Странно было бы, кабы не убедились, – сказал Костоправ, глядя на Масло, беспокойно расхаживавшего по помещению. – Итак, вам разрешили разнюхивать что хотите и даже кое в чем пособили. Что же вы узнали?
– Да говорю ж – не многое. Длиннотень, похоже, не из Взятых.
Я был уверен в этом. Я понимал, что он не смог бы скрыть от Ревуна, что они и в прошлом были союзниками.
– Насчет картошки. Ты взял ту самую, помельче, как я…
Ведьмак, дико взглянув на меня, продолжал говорить, обращаясь к Старику:
– Есть крохотный шанс, что он может оказаться Безликим, Луногрызом либо Крадущимся в Ночи. Хотя там все уверены, что от этой троицы остался лишь прах. Вот почему мы не смогли найти тел.
– А как насчет последних Взятых? – задумчиво протянул Ворчун.
– Пятеро действительно уцелели – Странник, Шепот, Аспид и Волдырь с Ученым. Но Госпожа лишила всех пятерых могущества. Тому есть свидетели.
– Но к ней самой могущество вернулось, – возразил я.
– Ну да. Но, с другой стороны, мы точно знаем день появления Хозяев Теней. Даже, пожалуй, и час. Все последние Взятые были очень заняты на севере. А большая их часть и Взятыми‑то еще не стала.
Я переглянулся со Стариком. Он начал расхаживать по складу.
– Когда Душелов держала меня в плену, она как‑то сказала, что один из Хозяев Теней, погибший в Деджагоре, даже не был Взятым.
– И Тенекрут – тоже, – добавил я.
– Все, что они могли сказать наверняка, – подытожил Ведьмак, – это то, что они и представления не имеют, принадлежал ли Длиннотень к старому поколению. И записи в архивах подтверждают то же самое.
Костоправ все шагал, едва уклонившись от столкновения с Маслом, однако держась подальше от кучки несчастных таглиосцев, покорно ожидавших, когда же, с его благословения, можно будет разойтись по домам. Интересно, узнали они его через три года, да еще в облачении шадарита? Возможно.
Я был уверен, что он думает, что война с Хозяевами Теней не простая борьба и ставка в ней куда как превыше самой жизни.
– Мы изничтожили троих из этих ублюдков, – сказал он. – Но Длиннотень – изо всех худший. Потому что самый безумный. Он работает над своей Вершиной день и ночь…
– До сих пор?
– До сих пор. Но за время вашего отсутствия он заметно продвинулся вперед. А если ему удастся завершить строительство до того, как мы доберемся до него, это будет концом света. Он замышляет откупорить дыру, что к югу от Вершины, и выпустить на волю всех псов преисподней. А потом вылезти из своей крепости и собрать, что останется.
– Это я уже слышал, – буркнул я.
Я никогда не относился к этой байке серьезно, несмотря даже на ее персонажей. Однако, похоже было, капитан верит, что Длиннотень способен на такое. Может, он в своих путешествиях с Копченым видел что‑то такое, что я проглядел?
Значит, конца света не избежать. Либо его организует Кина со своими Обманниками, либо – Длиннотень. И в обоих случаях предотвратить несчастье может лишь Черный Отряд.
Ага. Естественно.
Мне захотелось сказать Костоправу, что мы – всего‑то навсего Черный Отряд. То бишь банда неудачников, не способных заработать себе на жизнь иначе, чем солдатчиной. Ну да, ввязались мы в драку с какими‑то чудаками, которыми без нас еще сто лет никто не заинтересовался бы. Мы скованы понятиями чести, потому что дали слово, да еще из‑за Душил, укравших твое дитя. Верно. Так и есть. Вот только про спасение мира – не надо.
Я очень боялся, что Старик станет кем‑нибудь вроде Длиннотени, Могабы, Ревуна, Кины и прочих дьяволов нашего времени. Одна из прямых обязанностей летописца: напоминать капитану, что он – никакой не полубог. Только вот разучился я это делать… Черт побери, я даже дядюшку Доя перебить не могу, когда он заводится!
– Мне нужна зацепка, Ведьмак, – сказал Костоправ. – Очень нужна. Ну скажи, что ты нашел хоть что‑то. Скажи же.
– Семена вот Мургену нашел…
– Проклятье…
– Лучшей из их идей была – проследить уцелевших из Круга Восемнадцати.
О, это интересно…
Костоправ остановился и взглянул на меня, словно я мог ему что‑то объяснить. Я заметил, что сосредоточенности в его взгляде больше нет. Он вспоминал битву при Чарах.
Круг Восемнадцати поднял громадные армии бунтовщиков, дабы низвергнуть Госпожу. Последняя битва при Чарах была самой кровавой за всю историю мира.
Кругу не удалось победить.
– Мы убили Твердеца с Загребущим, – сказал Старик. – А Шепот Госпожа сделала Взятой. Значит, трое…
– Куда больше просто разбежалось, когда мы разметали их, – заметил я.
Это «мы» вызвало улыбки на лицах Масло, Ведьмака и Старика. Мне тогда было лет двадцать, а о Черном Отряде я даже не слыхивал.
– Мы тогда уж очень хорошо сработали, командир, – сказал Ведьмак. – Ни одного бывшего солдата бунтовщиков не удалось отыскать, чтоб допросить. Мы не смогли даже узнать имен семерых из Восемнадцати. Но в Башне отыскались те, кто служил тогда младшими офицерами. Они заявили, что своими глазами видели гибель всего Круга за исключением одного, по имени Пустяк, тех, кто стал Взятыми, и одного из тех, чьих имен не удалось узнать.
– Пустяк… – Костоправ снова пошел по складу. – Помню такого, но – только имя. Мы были у Лестницы Слез и получили известие, что Пустяк окружен. На востоке… Мы тогда занимались Твердецом… Даже не помню, упоминал ли я этого Пустяка в Анналах.
Ха! Вот отличная возможность показать себя!
– Упоминал. Одной фразой. Так и написал, что Шепот взяла Ржу, а Пустяк окружен.
– Шепот… Да. Она совсем недавно стала Взятой. Значит, Госпожа должна знать, что там между ними было.
– Да ведь Пустяк была женщина, – вспомнил Ведьмак. – А Длиннотень – кто?
Костоправ сдвинул брови.
– Он никогда полностью не раздевался, – сказал я, – но я совершенно уверен, что – мужик. Физически.
Старик метнул в меня острый взгляд. Черт побери! Но таглиосцы ворчали меж собой в дальнем углу, и никто из них не слышал моей оговорки. Хотя и Ведьмака в списке посвященных не было. Я поспешил исправить оплошность:
– Но во плоти его видел только Копченый. А он уже не расскажет…
– Он еще жив? – удивился Ведьмак.
– Едва, – отвечал Костоправ. – Мы поддерживаем в нем жизнь. Прежде иногда удавалось выводить людей из комы. Так, значит, это – все? Все, что вам удалось отыскать за три года?
– Бывает и так, командир, – Ведьмак усмехнулся. – Да, совсем забыл. Они дали нам целый гроб с бумагами и прочей ерундой, которая принадлежала тем, кто мог бы обратиться в Длиннотень, если он вообще из числа Восемнадцати. Все упаковано и надписано на случай, если какой колдун захочет воспользоваться.
Лицо Костоправа мигом засияло ярче солнышка.
– Масло, отсылай людей по домам, чего тянуть! – заорал он. – Бонхарж, чего ты там копаешься? Твои люди тебя заждались! – Он обернулся ко мне: – Пожалуй, все это надо переправить к Госпоже. Она в таких вещах разбирается.
Масло тем часом выгнал таглиосцев из склада. Казалось, они смущены неожиданной милостью Освободителя. Впрочем, я тоже был удивлен.
– Ну, ребята, а у вас тут – что нового? – спросил Ведьмак.
– Нового – много, – отвечал я. – Но интересного – мало. Клюем да клюем их помаленьку.
– Могаба вправду теперь большая шишка в армии Длиннотени?
– Точно. Вояка он умелый, только Длиннотень ему много воли не дает. В основном он с нами воюет через вторые руки. Нож за него выполняет всю грязную работу.
– Что? Нож? Тот самый, что был с Лебедем и Мотером?
– Ну да.
Я оглянулся на Старика. Лицо его окаменело.
– Ну да. Нож переметнулся, пока вас не было.
– Идем‑ка назад во дворец, Мурген, – сказал Костоправ. – У нас еще дела.

92

Почти всю дорогу капитан молчал, разве что иногда взрыкивал на встречных, осмеливавшихся пялиться на шадарита в компании белых дьяволов. Нас, северян, здесь мало. Настолько, что многие местные вообще белых людей пока не видели. Мы, конечно, не очень старались избавиться от дурной репутации.
Некоторые интеллектуалы из жрецов утверждали, что дружба с нынешним Черным Отрядом столь же губительна для Таглиоса, как и вражда с нашими далекими предками.
И это было похоже на правду.
Мы подошли ко дворцу. Костоправ продолжал бубнить себе под нос – в основном жалел, что поход дал нам столь мало. Он так уж пестовал идею этого похода, что теперь очень нелегко расставался с надеждами.
– Долго еще твоя родня будет здесь? – спросил он.
Я не собирался его радовать.
– Побудут еще. Они тоже хотят получить свой ломтик Нарайяна Сингха.
Старик до сих пор не доверял дядюшке Дою.
– Они знают о Копченом?
– Конечно, нет! Черт побери…
– Вот пусть и дальше не знают. Ты пока не разыскал его библиотеку снова?
Я говорил ему, что случайно наткнулся на нее.
– Пока что – нет.
Хотя я и пробовал только для блезиру. У меня было множество других забот.
– Поищи получше. – Он явно понимал, отчего я не нашел ее. – Не торчи столько времени с Копченым. Еще, я думаю, до отправки на юг невредно бы просмотреть старые тома Анналов.
– А почему ты сам не пробовал искать библиотеку? У тебя ведь было несколько лет.
– Я слышал, что она была уничтожена в ту ночь, когда Копченого изувечили. Похоже, это все‑таки произошло в другой палате… О таких вещах Радиша врать не стала бы. Или – как? Э‑э…
Мы подождали, пропуская полк веднаитских кавалеристов, проходивший парадом мимо дворца. Халаты и тюрбаны на бойцах были чисты и пестры, копья – украшены яркими султанами, а навершья – начищены до блеска. Кони их были прекрасных статей, хорошо обучены и замечательно вычищены.
– Эх, кабы красота могла выигрывать войны…
Как раз красотой‑то Черный Отряд и не отличался. Костоправ что‑то прошептал. Взглянув на него, я был поражен: в уголке его глаза поблескивала слеза.
Он знал, что ожидает всех этих бравых юношей.
Дождавшись, когда полк наконец прошел, мы перешли улицу, внимательно глядя под ноги.

* * *

Одноглазый встретил нас в большом зале при входе в комнаты Ворчуна.
– Ну? Какие новости?
Костоправ покачал головой:
– Никаких волшебных разгадок…
– А‑а… Нам никогда не везет.
– Я должен снова отыскать ту библиотеку, – сказал я. – Дай мне что‑нибудь, чтобы не заплутать.
Он воззрился на меня так, словно для выполнения просьбы нуждался в высочайшем распоряжении.
– Я тебе уже дал.
Он указал на нити на моем запястье:
– Это – только от твоих заклятий. А после Копченого, скорее всего, и его собственные кое‑где остались.
Недомерок обдумал мои слова.
– Может быть. Дай‑ка сюда… – Я принялся снимать нити, и взгляд его привлек мой амулет. – Нефрит?
Он сцапал меня за запястье.
– По‑моему, да. Он принадлежал бабушке Сари, Хонь Тэй. Ты ее не знал. Она была женой старого Глашатая.
– Ты носил его все эти годы, а я и не замечал?
– Я никогда не носил его, пока Сари… До той ночи. Хотя Сари иногда надевала его, когда хотела быть понарядней.
– А, да. Припоминаю…
Он сдвинул брови, словно пытаясь вспомнить что‑то, затем, пожав плечами, отошел в угол и забормотал над пряжей. Вернувшись, он сказал:
– Ну вот. Теперь любые конфузии минуешь. Кроме собственных.
– Что?
– У тебя припадки в последнее время были?
– Нет. То есть, насколько мне помнится.
Оговорку я сделал специально, так как раньше, видимо, тоже переносил подобные припадки, только не знал о них.
– Новых мыслей насчет того, что их вызывает, нет? Или, скажем, на кого ты натыкался всякий раз, возвращаясь в Деджагор?
– Я хотел убежать от боли, причиненной потерей Сари.
Взгляд Одноглазого сделался испытующим – как всякий раз, когда он помогал выуживать меня из прошлого. Пожалуй, в такой вариант он не верил.
– А что, это вдруг снова стало важным?
– Оно было важным всегда, Мурген. Просто не было времени выяснять…
Может, теперь время появилось?
– Мы, – пояснил он, – просто хотим привести тебя в порядок, чтобы ты сам мог позаботиться о себе и в бою не сплоховал.
Одноглазый – и вдруг серьезен? Жутковато от этого делается…
Костоправ, утратив к нам интерес, вернулся было к своим картам и цифрам, но вдруг поднял голову и еще раз напомнил:
– Мне нужно осмотреть эти книги до отъезда.
Иногда я понимаю намеки.
– Иду, командир.

93

По дороге я заглянул к Копченому – убедиться, что он еще дышит. Приходя, я кормил его – кормежка и обмывание стали предлогом для визитов в его палату; на случай, если кому‑нибудь вроде Радиши удастся проникнуть сквозь чары Одноглазого, много усложнившиеся с тех пор, как я начал работать с Копченым регулярно. Затем я принялся вспоминать, куда сворачивал в ту ночь, когда наткнулся на библиотеку. Воспоминания были весьма смутными – то была тяжелая ночь, да и произошло с тех пор многое.
Я знал лишь, что она находилась на том же этаже, – я никуда не поднимался и не спускался. И места те, должно быть, никто не тревожил со дня последнего визита самого Копченого. Паутины и пыли там, помнится, было много…
Путь к пустынным коридорам не потребовал много времени. Казалось, дворец превратился в пустой, пыльный лабиринт, вовсе не нуждавшийся ни в каких охранительных чарах.
Выйдя от Копченого, я всего через несколько минут наткнулся на мертвеца. Вначале, конечно, почуял запах и услышал жужжание мух. Все это и так ясно говорило, что находится впереди. Только вот чей это труп – оставалось загадкой, пока в круге света моей лампы не возник мертвый Душила. Видно, умер от ран, попавшись в капкан темноты и сбивающих с дороги заклятий.
Меня передернуло. Событие пробудило во мне глубочайшие страхи, источник ночных кошмаров, леденящий ужас перед тесными и темными подземельями…
Интересно, наслаждается ли их подлая богиня его безрадостным концом?
Я осторожно обошел труп, отведя взгляд и зажав нос. Он и в смерти продолжал служить богине разложения…
Вскоре я обнаружил, что во дворце заблудился не один Душила. Я едва не наступил на другой труп, заметив его только по жужжанию вспугнутых моим приближением мух.
Я остановился:
– Ух ты…
Этот выглядел совсем свежо. Может, здесь до сего дня скрываются безумцы, готовые сплясать для своей богини?
Дальше я пошел гораздо медленнее и осторожнее, держа одну руку на горле. Начали чудиться шорохи. В памяти всплыли все когда‑либо слышанные истории о привидениях. Через каждые пять‑шесть шагов я останавливался и оборачивался кругом в поисках блеска глаз, отражающих свет моей лампы. Кой черт дернул меня пойти в одиночку?
Под ногами появились свежие следы. Опустившись на колени, я обнаружил в пыли отпечатки собственных башмаков. После этого коридором прошел кто‑то еще, освещая свой путь целой батареей свечей. Капли воска падали на уже потревоженную пыль. А за этим, со свечами, шел еще кто‑то. Даже не шел, а полз. Возможно, даже поедал найденные капли воска.
Я вслушивался в тишину. Здесь, в самом сердце дворца, опасны даже блохи – кроме как друг дружкой, питаться им нечем.
Все так же, с опаской, я пошел по следам того, кто проходил по коридору после меня. Сердце в груди, казалось, вот‑вот взорвется.
Внезапно меня ни с того ни с сего пробрал чих. Стоило раз чихнуть – и пошло! Порой удавалось продержаться с полминуты, но от этого чихалось только хуже.
Тут уж я начал слышать множество разных звуков. И не мог успокоиться на срок, достаточный, чтобы убедиться, что и эти звуки мне только чудятся – или уж определить их источник, окажись они настоящими.
Может, это лучше сделать как‑нибудь в другой раз?
И тут передо мной возникла из темноты та самая сломанная дверь. Я остановился и осмотрел ее. Похоже, висела она как‑то не так. Следы в пыли показывали, что после меня здесь кто‑то успел побывать.
Осторожно, не касаясь ничего лишнего, я отодвинул дверь и ступил в библиотеку.
Там все было перевернуто вверх дном. На полках и в шкафах осталась лишь малая толика книг, бумаг и свитков: в основном подборки податных записей, перечни имущества либо разрозненные заметки об истории города. Интересно, это‑то зачем Копченому понадобилось? Чтобы спрятать среди мусора вещи стоящие? Или оттого, что, помимо должности придворного ведуна, он занимал и пост брандмейстера?
Как бы там ни было, все стоящее исчезло. Я имею в виду не только недостававшие тома Анналов, но и множество, насколько я мог судить, магических трактатов.
– Проклятье… Проклятье!
Мне захотелось рвать и метать, посносить негодяям головы и выпустить кишки. Я понял, что случилось, еще до того, как нашел птичье перо.
Я подобрал его.
По дороге обратно я уже наверняка слышал звуки, отнюдь не воображаемые. Но искать их источник не стал. Тот человек пытался следовать за мной, ориентируясь на свет лампы, но отстал.

94

– Книги исчезли. И там еще – заплутавшие Обманники. По крайней мере, один труп и один живой.
С этими словами я положил перед Стариком белое птичье перо. Он поднял на меня озадаченный взгляд:
– Исчезли?
Он стряхнул перо с бумаги, которую читал перед моим приходом.
– Кто‑то унес их.
Его расстройство было заметно только по дрожи в руках:
– Как?
– Зашел с улицы и вынес.
Я ни на секунду не предполагал, что книгами Копченого мог заинтересоваться кто‑нибудь из дворцовых. Некоторое время он молчал.
– Здорово нас обскакали…
Снова последовала пауза.
– Что это за перо?
– Наверное, знак. А может, просто птичка обронила. Я уже видел такое, когда обнаружил пропажу доспеха Вдоводела. Я прятал его в Деджагоре…
– Белое перо…
– Из хвоста белой вороны.
Я выложил ему весь перечень странных встреч – как реальных, так и тех, что могли оказаться воображаемыми. Руки его вновь задрожали.
– Ты даже не встречался с ней… Но – узнал? Она была здесь в ночь нападения Обманников? И ты молчал?!
– Я забыл. То была худшая ночь в моей жизни, капитан. Все во мне перевернулось…
Он жестом оборвал меня. Пока он размышлял, я смотрел на него. Ничегошеньки‑то в нем не осталось от того Костоправа, что был ротным лекарем и летописцем, когда я поступал в Отряд.
– Очень может быть, – пробормотал он наконец.
– Что?
– Тот голос, с которым ты разговаривал, возвращаясь в Деджагор. Вспомни. Не был ли он неоднородным?
– Не понимаю.
– Ну не казалось тебе, что говорят все время разные люди?
Теперь понятно.
– Не думаю. Разве что интонация менялась.
– Сука… Сука пронырливая… Каждый раз – что‑нибудь новое… Знаешь, Мурген, ручаться не стану, но тайна твоих блужданий во времени уходит корнями в забавы Душелова.
Что было не такой уж оригинальной мыслью. Душелов значилась на одном из первых мест и в моем перечне подозреваемых. Вот с мотивами было плоховато. Но не вычислишь же за всех, включая и Душелова, почему «именно Мурген»…
– Где она сейчас? – спросил Костоправ.
– Понятия не имею.
– Узнать можешь?
– Копченый артачится всякий раз, как пробую.
Костоправ обдумал услышанное.
– Попробуй еще.
– Ты у нас командир…
– Да. Пока это устраивает всех. Твоя родня точно не собирается домой?
– Они собираются туда же, куда и я.
– Скажи им, что выступим еще до конца недели.
– Узлов‑то будет…
Я забрал перо и отправился к нашему брандмейстеру.

95

По пути я заглянул к себе и запасся фляжкою чая, галлоном воды и корзинкой с жареной курицей, жареной рыбой, рисом и некоторым количеством особых печеных булыжников матушки Готы. Я рассчитывал на долгий срок. Хотелось сделать кое‑что и помимо быстрого провала попытки отыскать Душелова.
Копченый, как всегда, ничуть не изменился. Интересно, что он вспомнит, если, как порой случается, очнется от комы? Я слышал, люди пробуждались и после куда как более долгих отлежек…
Покидая свое жилище, я наполнил желудок водой, а придя к Копченому, попил еще – и взялся за дело.

Полет. Быстрая проверка всех негодяев. Могаба, и Длиннотень, и Ревун с Нарайяном Сингхом и Дщерью Тьмы – все были на своих местах, в Вершине либо на Чарандапраше. Нож носился по Зиндай‑Кушу, пытаясь зайти в тыл Прабриндраху Драху, однако князь рассылал кавалерийские разъезды достаточно далеко, чтобы получать предупреждения вовремя.
Соображает.

Прежде чем браться за розыски Душелова, я направил Копченого назад во времени, чтобы посмотреть, с какого момента можно проследить за главными действующими лицами. Мне хотелось взглянуть, что случилось в ту ночь, когда меня схватили и пытали. Хотелось приподнять покров с подробностей предательства Могабы.
Я обнаружил, что так далеко вернуться не выходит.
Я вспомнил тот плот посреди озера и Могабу, сыплющего проклятьями в темноту. Да, наверное, это оно. Ему совершенно незачем было плавать на тот берег. Какое‑такое честное дело могло увлечь его прочь из города? Может быть, он принадлежал к противной стороне, еще удерживая Деджагор? Может, сделка уже была заключена ко времени их встречи с Костоправом? Уж не встречался ли он с Ревуном, отъехав подальше, дабы Гоблин с Одноглазым не почуяли волшебного ковра‑самолета?
Может быть. Если так, тогда понятно, почему его оставили даже Зиндаб с Очибой.
Будь тогда Длиннотень в состоянии воспользоваться моментом, все мы давно были бы мертвы, а война – проиграна.
Хладные когти смерти, возможно, были куда ближе, чем я думал.
Хотя все равно неплохо бы поглядеть своими глазами.

Копченого можно обмануть. И целенаправленными усилиями направить, куда нужно.
От границ доступного прошлого я устремился к ночи моего отчаяния. Однако я не повлек Копченого к ее самому страшному часу. Вместо этого я сбавил ход и прибыл на место, когда Обманники только подошли ко дворцу.
Но не это я хотел видеть. Я направил его вперед, к моменту своего обморока на ступенях у боковой двери. Я видел со стороны, как вывалился из дворца и рассеянно опустился на камни. Припадок длился не больше минуты. Как мало времени, оказывается, провел я среди ужасов прошлого…
Затем – совсем небольшой скачок, и можно сосредоточиться на женщине по ту сторону улицы, за спиной волосатого шадарита. Замкнуться на ней, невзирая на волнение и духовное сопротивление Копченого.
Я не был знаком с ним при жизни, но, по рассказам, он был пугливее зайца и непоколебимо противостоял всему, подразумевавшему хоть какой‑то риск в делах колдовских или брандмейстерских. Боязнь, вероятно, пронизывала все его существо – он вертелся, словно червяк на крючке, все время, пока я наблюдал, как Душелов грабила его библиотеку.
Ей не мешала сбивающая с пути волшба. Душилы – также, хотя один раз она столкнулась с целой шайкой. Те только поразевали рты и тут же решили, что высшие интересы призывают их куда‑то еще.
Казалось, она не замечала моего присутствия, в отличие от того раза, на пшеничном поле. Может, она даже не знает о тайне Копченого?
Это было бы превосходно.
Я наблюдал за ней долго, даже после того, как она покинула дворец. Копченый ни на секунду не переставал сопротивляться.
Затем я вернулся перекусить и утолить жажду, а после вознамерился заняться делами поинтереснее: проследить за Гоблином и, ради утоления любопытства, взглянуть на окончательную ссору Ворчуна с Ножом. Свидетельств того, из‑за чего Нож бежал, мне так и не удалось отыскать.

96

Чтобы отыскать Гоблина, пришлось вернуться в то время, когда я в последний раз видел нашего недомерка, а затем последовать сквозь время за ним.
Помнится, он, вытащив меня из очередного провала в прошлое, вскоре покинул свои покои, имея при себе лишь скромную торбочку, и, в сопровождении самых верных таглиосцев, отправился в гавань, после чего поплыл вниз по реке. Теперь он был уже в самом сердце дельты, пересаживаясь с грузом и таглиосцами на морское судно для дальних плаваний с флагами и вымпелами, совершенно мне незнакомыми. С болотистого берега за ними наблюдала стайка детишек и несколько взрослых лодырей нюень бао. Те смотрели так, словно занятие чужеземцев было для них величайшим развлечением за несколько последних лет. Невзирая на мое знакомство с этим племенем, они среди своих родных земель казались мне бесконечно чужими – куда более чужими, чем в Деджагоре, который был чужим всем нам.
По причине, не ясной и мне самому, навещать мир Сари как‑то не хотелось. Я просто считал ее принадлежащей моему миру и наслаждался чудом ее существования.
Проделки Гоблина меня не особенно интересовали, а его местонахождение уже установлено. Так отчего бы не взглянуть, как поживают нюень бао? Дядюшка Дой утверждал, что дельта – сущий рай земной.
Ну да, конечно. Если только ты москит. Меня не сожрали только потому, что я был всего‑навсего бестелесным взором. Гоблин‑то, тварь нежная, озаботился прикрыть себя – и заодно команду – противомоскитными чарами, подкрепленными его собственной вонью. Но нюень бао приходится без всяких чар уживаться с этими кровососами, некоторые из коих столь велики, что способны утащить ребенка! Я напомнил себе, что, проходя через родные джунгли Одноглазого, на всю жизнь насмотрелся на разных насекомых, так что народ Сари вполне справится тут без ее мужа.
Я поплыл над болотами – ведь любопытно поглядеть, где она жила до нашей встречи. Деревушки, рисовые поля, водяные буйволы, рыбачьи лодки – явно все то же, что и вчера, и год назад, и сто лет назад. И в будущем явно ничего не изменится. Все попадавшиеся мне на глаза были похожи на кого‑нибудь из тех нюень бао, что я мог встречать в Деджагоре либо среди служивших в Отряде в наши дни.
Что это?
Я метнулся вперед, точно камень из пращи. Там, в деревеньке, в нескольких милях от Гоблина, надрывающего пупок вместе со своей командой, мелькнуло такое лицо… Сердце мое замерло. В первый раз, путешествуя с Копченым, во мне возникло действительно сильное чувство. Был бы я в собственном теле – заревел бы крокодильими слезами.
Кстати, крокодилы‑людоеды в дельте тоже имеются.
Я понесся по деревне, высматривая то лицо, столь похожее на лицо Сари, что могло бы принадлежать ее сестре‑близняшке. Где‑то там, возле того старого храма…
Нет. Скорее всего, нет. Ты, Мурген, принимаешь желаемое за правду. Просто‑напросто… Вероятнее всего, это – лишь еще одна девушка нюень бао, едва‑едва расцветшая той невероятной красой, что присуща им всем года на четыре или пять, отделяющих детство от наступления ранней, отчаянной дряхлости.
Я еще раз облетел деревню. Мне очень хотелось найти хотя бы подобие Сари. Конечно же, ничего я не нашел. Боль сделалась столь сильной, что я вовсе покинул те края и отправился на поиски места и времени, где боги благоволили бы ко мне.

97

Я полетел в прошлое, уверенно направляясь в самую счастливую эпоху моей жизни, в коей совершенство мира было обычным порядком вещей. Я несся к своей путеводной звезде, средоточию жизни моей, священному алтарю моему. К тем временам, о коих мечтал любой, живший когда‑либо на свете; когда все мечты и фантазии вполне могли стать явью – стоит только поймать этот миг, способный сделать жизнь завершенной. Для меня миг сей настал почти через год после прорыва осады Деджагора. И я едва не упустил его.
Нюень бао к тому времени прочно вошли в мою жизнь. Через три недели после встречи Костоправа с Могабой, завершившейся бегством последнего, когда мы, уцелевшие, еще двигались на север, к Таглиосу, корча из себя героев‑триумфаторов, освободивших дружественный город, а заодно – и весь мир – от шайки негодяев, я, проснувшись в одно прекрасное утро, обнаружил, что нахожусь под непоколебимой и постоянной защитой Тай Дэя. Он был не более разговорчив, чем обычно, однако настоял на том, что он в безмерном долгу передо мной и теперь не покинет меня никогда. Я‑то еще посчитал это гиперболой…
Ох, братцы, не восхитило меня это… Однако настроения перерезать ему глотку не было, только поэтому я позволил ему остаться. К тому же у него была сестра, которую мне хотелось видеть куда как больше, чем его, хотя у меня так и не хватило духу сказать ему об этом.
Вот такие дела…
Позже, в Таглиосе, когда я устроился во дворце, в крохотной комнатке, набитой бумагами и книгами, он спал у двери на тростниковой циновке, заверив меня, что То Тан у бабушки – как за каменной стеной. Я вел смятенную жизнь, пытаясь понять, что случилось с нами, в то же время доводил до ума писанину Госпожи… Словом, когда ко мне явился благородный господин по имени Ба До Тань, родственник одного из наших паломников, голова у меня была не шибко ясной. Он принес мне послание – столь загадочное, будто писала его нанюхавшаяся дурману сивилла.
– «Одиннадцать холмов за обрывом, и он поцелует ее, – сказал братец Тань, расплывшись в широчайшей, совершенно не свойственной нюень бао улыбке. – Но прочих тебе не нанять».
На это я предложил ему свой контрвариант:
– Шесть синих куриц на перечном древе поют апатические лимерики.
Улыбки – как не бывало.
– Что?
– Это моя строка, папаша. Ты сказал ребятам при входе, что несешь мне очень важное послание. Наперекор всякому здравому смыслу, я велел впустить тебя, а ты с порога начинаешь городить чушь. Тамаль! – крикнул я ординарцу, коего делил с несколькими нашими, занимавшими комнаты по соседству. – Покажи этому шуту, где выход!
До Тань хотел было возразить, но, взглянув на ординарца, не стал поднимать шума. Тай Дэй внимательно разглядывал старикана, но не желал иметь честь лично взять того за задницу и выставить.
Бедняга Тань… Должно быть, он и вправду считал послание важным. Он был оскорблен до глубины души!
Тамаль был громадным медведеподобным шадаритом, волосатым, рыкающим и вонючим. Такого хлебом не корми, только дай пинками выставить какого‑нибудь нюень бао на улицу, а можно даже – за пределы города. Тань пошел прочь без возражений.
Не прошло и недели, как я получил еще одно подобное послание в качестве записки, причем почерк, казалось, принадлежал ребенку лет шести. Принес записку один из гвардейцев Корди Мотера. Прочтя ее, я сказал:
– Дай старому дурню по шее и передай, чтобы он больше не смел отнимать у меня время.
Гвардеец удивленно воззрился на меня и, покосившись на Тай Дэя, шепнул:
– Не старый, Знаменосец, и не «он», а как уж там насчет дурня… Я бы на твоем месте время нашел.
И тут до меня наконец доперло.
– Если так, я ему сам по ушам надаю! Тай Дэй, держи здесь оборону, я сейчас!
Он, конечно же, не послушался, так как не мог бы охранять меня издали, но я достаточно ошарашил его, чтобы вырваться далеко вперед. Сбежав вниз, я обнял Сари прежде, чем он успел понять, что к чему, и помешать. Ну а после ему уже нечего было сказать. К тому же умница моя, дабы отвлечь его, привезла с собою То Тана.
Тай Дэй почти всегда молчит, но это не значит, что он туп. Он отлично понимал, что при таком раскладе выиграть не может.
– Чудесно, – сказал я Сари. – Я‑то думал, никогда больше не увижу тебя. Привет, малец, – сказал я То Тану, который уже успел забыть меня. – Только, Сари, милая моя, не надо больше этой загадочной ерунды в манере старины Дама. Я – всего‑навсего простой, простодушный солдат…
Я ввел Сари во дворец, и далее – в свою комнатушку. И все последовавшие за этим три года, каждый божий день, просыпаясь поутру, дивился, видя ее рядом. А также – и всякий раз, встречаясь с нею днем… Она стала средоточием моей жизни, поддержкой, опорой и богиней моей, и вся наша растреклятая братва едва не возненавидела меня от зависти, однако Сари скоро обратила их в преданных друзей. Самой Госпоже стоило бы поучиться у нее, как смягчать сердца суровых мужчин…
И до самого приезда дядюшки Доя с матушкой Готой я даже не подозревал, что Сари не просто отринула обычаи нюень бао – она нарушила приказ старейшин рода, чтобы стать женой Солдата Тьмы! Самоуверенная маленькая ведьма…
Эти беззубые старейшины явно ни в грош не ставили пожелания «ведьмы» Кы Хонь Тэй.
Я полагал, что лишен всяких заблуждений на свой счет, а потому был поражен тем, что Сари думала обо мне не меньше, чем я о ней.

98

Выпив воды, я подумал, что в первый раз оставил мир Копченого без всяких трудностей. Боли не удалось ввергнуть меня в изнурение, когда я отправился взглянуть на Сари…
Что это мне здесь было нужно?
Да, есть ведь еще одна тайна, на которую неплохо бы пролить свет, пока Костоправ не втянул меня в следующую фазу нашей грандиозной забавы. Нужно посмотреть, что произошло между ним и Ножом.

Мы с Копченым помчались сквозь время, подставляя его ветрам свои паруса, останавливаясь в разных точках в поисках ненормальностей в отношениях Ножа с командиром.
Оседлав Копченого, можно носиться по времени очень быстро. И вскоре я наверняка выяснил, что отношения Ножа с Госпожой никогда не переходили границ приличий, чего бы там ни желал Нож. Госпожа просто не замечала его влюбленного взора – как и всех прочих подобных. Похоже, она слишком привыкла к ним, чтобы обращать на них внимание.
Так что же произошло?
Охотничий азарт не давал мне покоя, словно дикому псу, выкапывающему из норы хомяка. Копченый ничем не мог помочь. Некоторые места и времена он вообще отказывался посещать. Я попробовал перехитрить его несколькими способами – просто дабы поглядеть, можно ли заставить его нести меня куда угодно. Но ничего не вышло.
Возможно, я взял не тот след.
Самый момент ссоры, будучи рассмотрен с точки зрения другого времени, оказался не так уж неожиданен и доставил мне крайне мало дополнительной информации. Единственное, что я узнал о причинах ссоры, – это факт, что Нож с Костоправом пили крепкое домашнее пиво, прежде чем начали безумствовать.
Словесная перепалка обратилась в злобные намеки, перешедшие в угрозы со стороны Старика. Пиво при этом продолжало литься рекой.
Надо сказать, Костоправ, определенно, вел себя наихудшим образом. Или – наиглупейшим. Он никак не мог остановиться, тогда как Нож изо всех сил старался не давать воли раздражению.
Это только пуще бесило Костоправа. И в конце концов прозвучала угроза, после которой Ножу оставалось только бежать.
Я понесся назад. Мне было совестно за капитана. Никак не думал, что он может оказаться столь законченным ослом. Не понимаю, отчего он так беспокоился насчет Госпожи. Я проникся глубочайшим сочувствием к Ножу, а один из прежних моих героев пал в моих глазах.
Хотя теперь, вспоминая все это, я могу припомнить и бессистемные нападки на Лозана Лебедя, не завершившиеся, впрочем, ничем. А пару раз Костоправ прицыкнул даже на самого Прабриндраха Драха…
Ножа мы уже потеряли. В слишком уж симпатичном и блондинистом Лозане мне лично проку мало, однако мне совсем не улыбается перспектива вражды Отряда с князем – и только из‑за того, что кто‑то не доверяет своей бабе.
Многое пало в моих глазах, оставив за собою лишь разочарование.
Все это нужно обсудить с объединенным мозгом нашего Отряда, старейшими из старейших, то бишь с Одноглазым, Масло и Ведьмаком. Гоблин – далеко, Госпожа – также, да и доверие подрастеряла…
Я не верую ни в каких богов, хотя некоторых считаю в своем роде существующими. Но, по‑моему, они все регулярно от души потешаются над тем, что люди разделены на два пола. Алчность и жажда власти – ничто по сравнению с отношениями между мужчинами и женщинами. Только последние могут толкать людей на такие чудовищные глупости.
Хотя, если подумать, раздвоение это служит также причиной множества замечательного.
Например, Кы Сари…
Господи, Мурген, бежать надо от этого полумертвого старика! Ты просто солдат. Наемный меч. Не стоит тебе ударяться в философии. Даже с самим собой.

99

Я вынырнул из прошлого.
– Пора, Одноглазый. Она ушла.
Колдун пустил в темный коридор маленького симпатичного совенка. Тот, неподвластный заклятьям, сбивающим с пути, направился в ту часть города, где якобы находилось его гнездо. Вовсе не на поиски какого‑нибудь человека. В его задачу это не входило. Однако за совенком наблюдало множество людей. Когда он пролетел мимо, за ним устремились две дюжины ветеранов Черного Отряда со своими денщиками нюень бао. Совенок привел их к дому, готовому для сноса еще за несколько поколений до появления Хозяев Теней в здешних краях.
Я выследил, где обитает Душелов, после ее налета на библиотеку. Она была так уверена в своей безопасности, что пренебрегла защитными чарами. Многие годы ее никто не тревожил.
То‑то будет раздосадована, обнаружив, что безопасность ее скорее мнимая…
Я с наслаждением наблюдал, как солдаты Черного Отряда занимают здание по боевому расписанию, да так четко, что никакой капитан не смог бы придраться. Ребята успели выучиться не натыкаться на нюень бао, которые могут стать злее любой кошки, если наступить им на лапу. Чтобы приноровиться работать так, будто нюень бао – твоя тень, нужна немалая сноровка.
Вряд ли кто‑нибудь из посторонних даже заметил моих ребят. Они проникли внутрь, заняли плацдарм, углубились во вражескую территорию, отыскали, что я велел, забрали – и ушли, еще до того, как Душелов сообразила, что ее обошли.

Рейдом командовали Масло с Ведьмаком. Я специально дал им это поручение, чтобы заново ввести в нашу семью. Они – замечательные солдаты. Выполняя задание, они не только выпотрошили убежище Душелова, но и изловили ее любимую белую ворону. Выдрав из ее хвоста пару перьев, они оставили их вместо книг, перевязав прядью собственных волос Душелова, состриженной с ее головы давным‑давно и прибывшей на юг вместе с прочей их добычей.
Пожалуй, это ее припугнет.
Может быть, мне стоило посвятить в свой план Костоправа с Госпожой. Конечно, я винил их кое в чем, но это уже становится личным… Ну что ж, за Мургеном тоже есть грехи, да и времени на обсуждения и совещания не было.
Мы с Копченым пронеслись над ребятами, несущими добычу во дворец. Я собирался отдать книги Костоправу, как только они прибудут, и пусть делает с ними что хочет. Скорее всего, пролистает и снова сбагрит мне, дабы исчезли они из поля зрения всех злыдней и злодеек. Правда, доспех Вдоводела я уже пытался спрятать…
И вообще, не слишком ли самонадеянным я становлюсь? Душелов, конечно, поймет, кто причинил ей зло. Она, может, всего на год младше Госпожи и, стало быть, куда хитрее и пронырливее меня.
А что я теряю? Единственное, что любил в жизни, уже потерял. Теперь никакие напасти не страшны. Что такого может сделать Душелов, чтобы мне стало еще больнее, чем от потери Сари?
Так уж и ничего?
Иногда приходится пудрить мозги самому себе…

100

За час до захода солнца и за четыре дня до зимнего солнцестояния, земля, не спросившись ни простых смертных, ни волшебников, ни богов с богинями, вздрогнула и встряхнулась. В Таглиосе из буфетных шкафов попадали тарелки, спящие проснулись в неясном страхе, собаки завыли, а в стенах старых домов, выстроенных на скорую руку либо без учета возможных землетрясений, появились трещины. Всеобщее смятение продолжалось полчаса.
Здания же Деджагора, утратившие прочность из‑за наводнения либо скрытых дефектов постройки, не выдержали неустанного притяжения земли. Чем дальше к югу, тем сильнее ощущался толчок. За Данда Прешем, где в долины с победным ревом покатились с гор бесчисленные валуны, землетрясение повергло людей в эпический ужас. Кьяулун был опустошен. Пострадала даже Вершина, хотя кладка крепости в ответ на все старания земли только пожимала плечами. Несколько часов Длиннотень пребывал в ужасе, пока не стало очевидным, что толчки не разрушили его врат Теней и ловушек для Теней. Тогда он пришел в ярость, так как разрушения и гибель людей в Тенелове обещали задержать завершение строительства на месяцы, если не на годы.

101

Меня не покидало смутное ощущение, что кто‑то заглядывает через мое плечо. Хотя, как это может быть, если я – лишь бестелесный взор, я не понимал. Голоса слышно не было, однако в остальном ощущение чьего‑то присутствия было тем же самым, что и во время первых провалов в ужасное прошлое Деджагора, навстречу насмешливому духу, который, скорее всего, был Душеловом.
Только вот запах… Вонь, словно…
Словно та, что исходила от мертвого Душилы, найденного мной в лабиринтах дворца. Словно та, что сделалась непременной спутницей нашей жизни в Деджагоре – настолько, что заметным сделалась не она, но ее отсутствие.
Запах смерти…
В дельте я в полной мере ощутил боль, вообразив, что видел Сари живой среди прочих нюень бао, несмотря даже на то, что был с Копченым, а следовательно, не подвластен чувствам. Теперь же, опять‑таки в мире Копченого, я почувствовал ужас во всей его полноте.
Я проделал маневр, который, будь я во плоти, назывался бы полным разворотом. Затем – еще раз, еще и еще, с каждым разом все быстрее… И с каждым разом меня все сильнее охватывал ужас. И всякий раз, обратившись к югу, я видел нечто темное, огромное, внушающее ужас и приближающееся, пока, повернувшись в последний раз, не разглядел черную женщину, что была выше самого неба. Она была обнажена. У нее было две пары рук, три пары грудей и клыки, словно у вампира. Вонь была ее дыханием. Глаза ее горели, словно окна в преисподнюю, и смотрели прямо на меня, и мне никак не удавалось отвести взгляд. Глаза ее говорили со мной, приказывая и обещая, и яростная чувственность ее превосходила все, что я познал с Сари.
Я закричал.
Я рванулся прочь из вселенной Копченого.
Ему тоже хотелось закричать. Казалось, от страха он вот‑вот выйдет из комы.
– Что, Мурген, холодно? – заржал Одноглазый.
Я действительно был мокр. Причем вода была ледяной.
– Что за черт?
– Ты снова там застрял, да так, что не докричаться. Пришлось тебя полить.
Меня затрясло:
– Х‑холодно…
Я не мог рассказать ему, что видел и отчего меня на самом деле ударило в дрожь. Наверное, снова отказало воображение.
– Ты мне разрыв сердца хочешь устроить?
– Да нет; просто не хотелось, чтобы ты потерялся. Ты там на себя, случаем, не смотрел?
– Пожалуй, я уже потерян, старина.

Звезды подмигивают им с холодной насмешкой. 
Так было, так есть, и так будет. 
Ветер поскуливает и подвывает, дыша по‑собачьи сквозь ледяные клыки. Молния с лаем и рыком проносится над равниной из сияющего камня. Убийца‑наводнение – почти одушевленная сила, обремененная состраданием не более голодной змеи… Лишь несколько Теней резвятся меж звезд. Многие призваны – в мир либо в глубины. 
Сердце равнины искажено шрамами былого катаклизма. Длинная расщелина, словно извилистая молния, пробороздила лицо равнины. В любом месте ее способен перешагнуть и ребенок, однако расщелина сия кажется бездонной. Клубы тумана поднимаются над ней, и некоторые при появлении своем несут в себе смутный намек на цвет. 
Трещины искалечили огромную, серую твердыню крепости. Башня ее рухнула на длинную расщелину. Во всеобщей неподвижности слышится глубокое, громкое, медленное биение, словно сердце самого мира нарушает безмолвие камня. 
Деревянный трон сдвинулся с места и слегка покосился. Фигура, распятая на нем, изменила положение. Лицо ее исказила судорога. Веки ее трепещут, словно она пробуждается. 
Таково ее бессмертие, но цена его – серебро боли. 

И само время может остановиться.